другого рода с партией погонщиков. Генри и я поехали вперед поохотиться. После этого дня вероятность встретить бизонов была мала, и мы хотели убить одного ради свежего мяса. Они были так дики, что мы всю утреннюю охоту провели напрасно, но в полдень, когда мы приблизились к Коу-Крику, мы увидели большое стадо, пасущееся у его берега. Коу-Крик густо обсажен деревьями, которые загораживают вид за ним, и он протекает, как мы потом обнаружили, на дне глубокой траншеи. Мы приблизились, двигаясь по дну оврага. Когда мы были достаточно близко, я держал лошадей, пока Генри подкрадывался к бизонам. Я видел, как он уселся на расстоянии выстрела, приготовил винтовку и осмотрелся, выбирая жертву. Смерть жирной коровы была предрешена, когда вдруг из русла ручья поднялся густой дым, сопровождаемый треском залпа из мушкетов. С десяток длинноногих миссурийцев выскочили из-за деревьев и погнались за бизонами, которые все до одного пустились наутёк и исчезли. Эти парни подползли по руслу ручья на расстояние ста ярдов от бизонов. Не было позиции лучше для выстрела. Они были хорошими стрелками; все палили разом, и всё же ни один бизон не упал. На самом деле, животное настолько живуче, что для его убийства требуется немалое знание анатомии, и очень редко новичку удается с первого раза подкрасться. Обескураженные миссурийцы были чрезвычайно унижены, особенно когда Генри сказал им, что если бы они сидели тихо, он за десять минут добыл бы мяса на всю их компанию. Наши друзья, находившиеся неподалёку, услышав такой грозный залп, подумали, что индейцы дали этот залп в нашу честь. Шоу прискакал на разведку, чтобы узнать, все ли мы ещё в стране живых.
На Коу-Крике мы нашли долгожданное новшество в виде спелого винограда и слив, которые росли там в изобилии. На Литл-Арканзасе, немного дальше, мы увидели последнего бизона, жалкого старого быка, одинокого и печального, бродящего по прерии.
С этого времени характер местности менялся с каждым днём. Мы оставили позади великие засушливые пустыни, скудно покрытые кочковатой бизоньей травой с её бледно-зелёным оттенком и короткими сморщенными травинками. Равнины перед нами были устланы богатой и зеленой травой, усыпанной цветами. Вместо бизонов мы нашли множество степных куропаток и набили их дюжинами, не сходя с тропы. Через три-четыре дня мы увидели перед собой обширные леса и изумрудные луга Каунсил-Гроув, сцену поразительного великолепия и красоты. Казалось, мы испытывали новое ощущение, когда скакали под гулкими сводами этих благородных лесов. Деревья были ясень, дуб, вяз, клён и гикори, их могучие ветви глубоко затеняли тропу, а среди них переплетались огромные виноградные лозы, пурпурные от плодов. Крики нашей разбросанной партии и время от времени выстрелы из винтовок раздавались в дышащей тишине леса. Мы с сожалением выехали снова на яркий свет открытой прерии. Теперь нас отделяло от пограничных поселений чуть больше ста миль. Вся промежуточная страна представляла собой череду зелёных прерий, поднимающихся широкими взгорками и оживленных деревьями, сгруппировавшимися как оазис вокруг какого-нибудь источника или следующими по течению ручья вдоль какой-нибудь плодородной лощины. Это прерии поэта и романиста. Мы оставили опасность позади. Нечего было бояться индейцев этого региона – Сауков-и-Фоксов, Канза и Осейджей. Нам сопутствовала замечательная удача. Хотя мы пять месяцев путешествовали с недостаточными силами по стране, где в любой момент могли подвергнуться грабежу, у нас не украли ни одного животного, и нашей единственной потерей был один старый мул, укушенный насмерть гремучей змеей. Три недели спустя после того, как мы достигли границы, Поуни и Команчи начали регулярные враждебные действия на тропе Арканзаса, убивая людей и угоняя лошадей. Без исключения они атаковали каждую партию, большую или малую, проходившую в течение следующих шести месяцев.
Даймонд-Спринг, Рок-Крик, Элдер-Гроув и другие стоянки проносились мимо в быстрой последовательности. На Рок-Крике мы встретили обоз правительственных провиантских фургонов под управлением истощённого старика на семьдесят первом году жизни. Какой-то неугомонный американский дьявол загнал его в дикие места в то время, когда ему следовало бы сидеть у камина с внуками на коленях. Я убеждён, что он никогда не вернулся; той ночью он жаловался на болезнь, истощающее действие которой на более молодого и сильного человека я сам испытал на горьком опыте. Нет сомнений, что задолго до этого волки выли свою лунную вакханалию над исхудавшими останками старика.
Вскоре мы вышли на небольшую тропу, ведущую к форту Ливенворт, отстоявшему всего на дневной переход. Здесь с нами попрощался Тет Руж. Он стремился попасть в форт, чтобы получить плату за свои ценные военные услуги. Итак, он и его лошадь Джеймс, сердечно распрощавшись, отправились в путь, взяв с собой столько провизии, сколько могли унести, включая большое количество коричневого сахара. В хмурый дождливый вечер мы добрались до нашего последнего места ночёвки. Несколько свиней, принадлежавших фермеру-Шауни, хрюкали и рыли землю у опушки рощи.
«Интересно, каков на вкус свежая свинина», – пробормотал один из партии, и более чем один голос откликнулся в ответ. Был издан указ: «Эта свинья должна умереть», и винтовка тут же нацелилась в физиономию самой упитанной свинки. Как раз в этот момент из-за деревьев выехал обоз с двумя десятками миссурийцев. Стрелок приостановился и счёл неуместным в данных обстоятельствах совершать кровавое дело.
Утром мы привели себя в порядок, насколько позволяли обстоятельства, а это значит очень немного. Несмотря на вчерашний моросящий дождь, не было более яркого и веселого осеннего утра, чем то, в которое мы возвращались в поселения. Мы проезжали по стране полуцивилизованных Шауни. Это было прекрасное чередование плодородных равнин и рощ, чья листва была лишь тронута осенними красками, а внизу уютно располагались аккуратные бревенчатые дома индейских фермеров. Каждое поле и луг говорили об изобильном плодородии почвы. Кукуруза шелестела на ветру, созревшая и сухая, ее блестящие желтые початки выглядывали из разинутых листьев. Кабачки и огромные желтые тыквы лежали, греясь на солнце, среди своих бурых и сморщенных листьев. Дрозды и черные дрозды порхали вдоль изгородей; и все, короче говоря, свидетельствовало о нашем скором приближении к дому и цивилизации. Леса, окаймляющие Миссури, вскоре поднялись перед нами, и мы въехали в широкую полосу кустарника, образующую их окраины. Мы проезжали по этой же дороге весной, во время нашего путешествия на запад, но её вид полностью изменился. Молодые дикие яблони, тогда покрытые душистыми цветами, теперь густо увешаны румяными плодами. Высокая трава буйно росла у дороги вместо нежных побегов, только выглядывающих из теплой и влажной почвы. Лозы были отягощены тёмно-пурпурным виноградом, а тонкие ветви клена, тогда украшенные кистями мелких красных цветов, теперь развернули великолепное убранство листьев, окрашенных морозом в огненно-багряный цвет. Со всех сторон мы видели признаки зрелости и увядания там, где прежде всё было свежим и прекрасным. Мы въехали в лес, и мы сами, и наши лошади оказались покрыты светлыми пятнами солнечного света, падавшего сквозь просветы в ветвях. По обе стороны темные богатые массы листвы почти не пропускали солнце, хотя то тут, то там его лучи могли пробиться вниз, пробиваясь сквозь широкие листья и освещая их чистым прозрачно-зелёным светом. Белки лаяли на нас с деревьев; выводки молодых куропаток с шуршанием бегали по листьям внизу, а золотистая иволга, голубая сойка и пылающая красная птица мелькали среди тенистых ветвей. Мы приветствовали эти зрелища и звуки красоты отнюдь не с безоблачной радостью. Как ни сильны были притягательные силы, влекущие нас к поселениям, мы оглядывались даже в тот момент с нетерпеливым желанием на оставленную позади пустыню прерий и гор. Что касается меня, то тем летом я страдал от болезней больше, чем когда-либо в жизни, и всё же до сих пор я не могу вспоминать те дикие сцены и диких людей без сильного желания снова посетить их.
Наконец, впервые за полгода, мы увидели
