гром среди ясного неба, оно вырывается наружу, и ты вдруг не можешь дышать. Это жестоко и беспощадно. — Он кладёт подбородок мне на макушку, а руки обвивают мою талию. — Вот так я себя чувствовал, когда тебя больше не было рядом.
Я кружусь в его объятиях. — Мне жаль.
— Нет. Не извиняйся. Ты не бросила меня. Я тебя оттолкнул.
— Но я сейчас здесь и никуда не уйду.
— Хорошо, потому что я последую за тобой, куда бы ты ни пошла.
— Сталкер.
— Не отрицаю. — Он улыбается, и моё сердце тает. Когда я впервые встретила Александра, он ни разу не улыбнулся. Но если оглянуться назад, то последние несколько месяцев эти улыбки стали появляться гораздо чаще, по мере того как мы становились ближе. Я не из тех, кто хвалит себя, но это моя заслуга.
— О, я хотела сказать, что нашла кое-что в одном из ящиков, когда на днях освобождала место. — Я выскальзываю из его объятий и иду за стол, доставая снежный шар, который мне попался. Он не похож на дешёвый, который можно найти в сувенирном магазине. Этот шар богато украшен и, похоже, сделан вручную. Внутри — семейная сцена: шестеро детей собрались вокруг рождественской ёлки и открывают подарки.
Александр расплылся в улыбке и подошёл, забрав его у меня. — Я совсем забыл о нем. Мама заказала его за несколько недель до того, как нас с Аннабель забрали. Она сфотографировала нас всех, собравшихся вокруг рождественской ёлки, а затем заказала художнику сделать его вручную.
— Оно красивое.
Он трясёт его, и начинает падать снег. — Он ещё и светится, и играет музыку. — Он переворачивает его вверх дном и щёлкает выключателем, но ничего не происходит.
— Вероятно, батарейки сели или потекли. — Он открывает батарейный отсек и хмурится.
— В чем дело?
— Батарейки нет, но есть вот это. — Он вытаскивает ключ. — Зачем моей маме хранить ключ в снежном шаре?
Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть. Он крошечный, и я не могу представить, к чему он может подойти.
— Ты нашла что-нибудь подходящее, когда расчищала пространство? — спрашивает он.
— Нет. Ничего. Только этот шар.
— Не понимаю. Моя мать никогда ничего не делала просто так. Если она спрятала ключ в этом снежном шаре, значит, у неё был мотив, — он потирает лоб. — Но я не могу представить, что это может быть.
— Может быть, у твоих братьев или Саскии есть идея.
— Да, может быть. — Он кладет ключ в карман, берет меня за руку и выводит из комнаты. — Давай спросим их.
Глава 41
АЛЕКСАНДР
Саския и Тобиас в Оукли, а Николас и Кристиан уехали по делам, поэтому я прошу младших зайти ко мне в кабинет, пока я созвонюсь с остальными. Получив ту же информацию, что и мы с Имоджен, я достаю ключ и передаю его Саскии, переплетая свои пальцы с пальцами Имоджен.
— Ты уверен, что не придаёшь этому слишком большого значения? — спрашивает она. — Это просто дурацкий ключ.
Саскии тяжелее. Ей было всего четыре года, когда умерла мама. Она никогда не знала её так, как мы. Даже у Тобиаса память обрывочная. Но мы с Николасом и Кристианом были достаточно взрослыми, чтобы по-настоящему знать её. Конечно, не так хорошо, как наш отец, но достаточно, чтобы понимать, если мама спрятала ключ, это что-то значило.
— Дело не только в этом. Я чувствую это нутром. Смущает только одно: зачем прятать его там, где мы вряд ли его найдём? Если бы Имоджен не откопала шап в ящике маминого стола, не уверен, что мы бы его когда-нибудь нашли. Я и забыл о его существовании.
— Ты сказал, что в маминой комнате нет ничего, что могло бы открыться, — говорит Николас. — Но если она так постаралась спрятать ключ, то, полагаю, и то, что он открывает, тоже будет спрятано. Насколько нам известно, она могла закопать его где-нибудь на территории поместья. Мы это никогда не найдём.
— Я предлагаю забыть об этом, — говорит Саския. — Скорее всего, это ничего важного.
— Или это может быть что-то ещё. — Кристиан постукивает указательным пальцем по нижней губе — он всегда так делает, когда думает. — Я часто задавался вопросом, почему мама не оставила предсмертную записку. Может, она её туда и положила.
— Но зачем? — я чешу щеку. — Зачем писать записку, класть её в коробку и прятать и коробку, и ключ от неё? К тому же, мы все знаем, почему она покончила с собой. — Боль пронзает мою грудь: потеря сестры и матери с разницей в несколько недель сейчас так же остра, как и девятнадцать лет назад.
— Не загоняйся, Ксан, — говорит Тобиас. — Я знаю, ты любишь знать ответы на каждую мелочь, но это… Тайна девятнадцатилетней давности, которую мы, возможно, никогда не разгадаем. Насколько нам известно, ключ может открыть шкатулку, где мама хранила любовные письма папы, и в таком случае их лучше спрятать. — Он усмехается и вздрагивает.
— Нам нужно поговорить с папой, — говорит Николас. — Возможно, он что-то подскажет.
— Пока нет, — говорю я. — Хочу сначала ещё немного поискать.
— Как насчёт связаться с мамиными друзьями? — спрашивает Тобиас. — Они могут знать, что открывает ключ. Женщины ведь говорят, да? — Он смотрит на Саскию, затем на Имоджен в поисках подтверждения.
— Мне кажется, ты раздуваешь тайну из ничего, — говорит Саския. — К тому же, как мы вообще будем искать маминых друзей?
— У нее, должно быть, была адресная книга. — Тобиас смотрит на меня, спрашивая подтверждение, но я пожимаю плечами. — Я не помню ни одной, но это не значит, что их не существует.
— Я попрошу кого-нибудь из сотрудников забрать мамины вещи из хранилища. Если в её кабинете ничего нет, возможно, то, что открывает этот ключ, оказалось среди её личных вещей. Мне не нравится рыться в маминых вещах и вызывать болезненные воспоминания, но если это поможет раскрыть тайну ключа, я это сделаю.
— Хорошая идея, — говорит Николас. — Мы с Кристианом вернёмся через несколько дней. Может, вместе разберём её вещи.
— Мы поможем, — говорит Тобиас, взглянув на Саскию, которая кивает.
— Отлично, — вздыхаю я. — Как ты и сказал, может, ничего, а может, и что-то.
— Например, кто на самом деле стоял за вашим с Аннабель похищением, — говорит Николас.
Я снова пожимаю плечами. Мои братья и сёстры знают, что я никогда не верил в теорию о том, что те двое парней, которых я убил, организовали наше похищение. Всё было слишком тщательно продумано, слишком тщательно. Пока я не сбежал и не запустил
