руку мне на плечо, но, хотя её прикосновение обычно успокаивает меня, на этот раз я раздражен. Я взмахиваю рукой, стряхивая её, и снова хватаю Картера.
— У тебя есть пять гребаных секунд, чтобы рассказать мне, как это произошло, и я настоятельно советую тебе не нести чушь про шанс один из ста. Я понимаю, что вероятность есть, но это не так. Я, блядь, знаю. Мне нужны ответы, и ты мне их дашь.
Глаза Картера выпячиваются, и он смотрит слева направо, как будто ждет, что кто-то придет и спасет его.
— Пять, — говорю я.
Он молчит.
— Четыре.
Всё ещё ничего. Я подтаскиваю его ближе к окну. — Три! — кричу я ему в лицо. — Два. О…
— Это было плацебо! — кричит Картер. — Твой отец сказал мне, что если ты когда-нибудь придёшь ко мне и потребуешь дать твоей жене противозачаточные, я должен ввести ей плацебо.
Имоджен шатается, наклоняясь вперед и опираясь руками на подлокотник дивана. Я так резко отпускаю Картера, что он шлепается на задницу. Когда он пытается встать, я упираюсь ему ногой в грудь.
— Ты лжёшь. — Я уже не кричу. В моём голосе зазвучали гробовые нотки, как в тоне, которым я говорю перед тем, как убить человека.
— Я не шучу. Клянусь, Александр. Спроси у отца. Я бы не стал тебе лгать.
Я убираю ногу, приседаю и хватаю его за шею. — Но ты лгал, Картер. Ты уже лгал мне. Я знаю, кому ты теперь предан, и эта преданность не мне. Знаешь, что случается с нелояльными сотрудниками? Они, блядь, исчезают.
— Александр, — голос Имоджен стал твёрже, требуя моего внимания. — Отпусти его.
Когда я сгибаю пальцы, а губы Картера становятся синими, а ноги дергаются, она попадает в поле моего зрения. — Отпусти его, детка. Ради меня. Это… не его вина.
Я смотрю в глаза жены, и когда вижу в них лишь любовь и понимание, огонь в животе гаснет, и меня охватывает безмятежность. Я отпускаю Картера, ослабляя хватку на его горле. Он перекатывается на бок, кашляя, задыхаясь и хватаясь за шею. Я выпрямляюсь и помогаю жене подняться из согнутого положения.
— Уходи, Картер, пока я не передумал.
Он вскакивает на ноги, хватает свою аптечку и бежит к двери. Когда он уходит, я снова смотрю на Имоджен. — Наверное, мне лучше поговорить с отцом.
— Нет, Александр. Ты не будешь говорить с отцом. Мы поговорим с твоим отцом. Я твоя жена. Твоё убежище в бурю. Твоя опора, так же как ты — моя. К тому же, это сделали со мной. Думаю, я заслуживаю услышать объяснение твоего отца из первых уст. — Она обнимает меня за шею и прижимается к моему телу. — Мы найдём выход. Обещаю.
Мне ничего не хочется, кроме как верить ей, но я не уверен, что смогу это сделать.
Осмотрев несколько комнат отца, мы находим его в личной библиотеке. При нашем входе он удивленно поднимает брови. Он откладывает книгу, которую читал, снимает очки и кладет их рядом с книгой.
— Привет, вам обоим. Чего вы такие серьёзные? Что-то случилось?
За десять минут, которые потребовались нам, чтобы найти его, я перебрал множество сценариев, но теперь, когда он здесь, все мои хорошо отработанные монологи испаряются.
— Имоджен беременна.
Не теряя времени, он расплылся в лучезарной улыбке и встает, протягивая мне руку для пожатия. — Это замечательно. Поздравляю. Я в восторге…
Оставив его руку зависшей в воздухе, я резко говорю: — Я говорил с Картером.
Имоджен касается моей поясницы. Не знаю, хочет ли она поддержать меня или предупредить, чтобы я сохраняла спокойствие.
— Ах, — отец указывает на диван рядом со своим креслом и садится. — Не хочешь присесть?
Я остаюсь стоять. — Почему? Это всё, что я хочу знать, папа. Почему?
Он складывает пальцы домиком перед ртом и делает глубокий вдох. — Пожалуйста, сядьте. Вы оба.
Имоджен двигается первой, и как только она садится, мне уже нет смысла стоять. Я присаживаюсь на край дивана, каждый нерв в теле натянут. Это предательство. Ужасное предательство со стороны человека, который, как мне казалось, всегда меня поддерживал.
Точно так же, как я предал Имоджен, когда ввёл ей это лекарство и трекер. Эта двойственность не ускользнула от меня. Впервые я могу по-настоящему поставить себя на место Имоджен и понять, почему она чувствовала себя такой разочарованной и бросила меня на эти две мучительные недели.
— Хочешь знать, почему? Потому что, мой дорогой сын, иногда родитель лучше знает, что лучше для ребёнка, чем он сам.
— Значит, раз ты хотел внуков, ты считаешь, что можно выбирать то, чего я хочу? То, что мне нужно?
— То, что, по-твоему, тебе нужно, и то, что, как я знаю, тебе нужно, — это не одно и то же.
В груди поднимается жар, челюсти сжимаются, руки сжимаются в кулаки. На этот раз Имоджен касается моего плеча. Я делаю вдох, затем ещё один, и третий. Сердце колотится. Скорость замедляется, мозг включается на полную мощность. Откуда мой отец знает о моем решении не иметь детей?
— Кто сказал? Николас? Тобиас, да? — Мне никогда не следовало рассказывать своим чертовым братьям и сёстрам о своём решении не заводить детей. Я никому не могу доверять, кроме себя. Разве что… Лилиан всё это время докладывала моему отцу? Картер докладывал, так почему бы и ей не доложить? Неужели мне годами лгали?
— Никто ничего не говорил. — Отец наклоняется вперёд. — Александр, ты мой сын. Я знаю тебя так же хорошо, как самого себя. Хотя я знал, что ты собирался жениться на Имоджен после её выпуска, по мере приближения срока я понимал, что твои решения всё ещё зависят от того, что случилось с Аннабель и твоей матерью. — Он пожимает правым плечом. — Вот почему я вмешался.
— Ты не имел права! — кричу я. — Не имел права так поступать со мной или с Имоджен.
— Точно так же, как ты не имел права навязывать ей противозачаточные средства без ее ведома, но это тебя не остановило.
Я морщусь, и он вздыхает. — Мы все делаем то, чем не особо гордимся, но, сынок, быть отцом — твоя судьба. Когда родится ребенок, ты поймёшь, что оно того стоило. — Он кладёт руку мне на колено. — Это твой долг, Александр. Семья Де Виль значит больше, чем я, больше, чем ты, больше, чем все мы.
Комок встает у меня в горле, и мне приходится делать несколько глотков, прежде чем он пройдёт.
— А что, если что-то случится,
