папа? Ты не смог защитить ни Аннабель, ни меня от похищения. А что, если я не смогу защитить своего ребёнка?
Это удар под дых, и жестокий. Он съеживается на моих глазах, его плечи сгибаются под тяжестью, которую он нес все эти годы. Как же он, должно быть, мучил себя… А что, если? Я потерял сестру, а он — ребёнка и жену. Если меня это раздавило, то и его это, должно быть, уничтожило.
— Извини. Мне не следовало этого говорить.
— Нет, — качает головой отец. — Я много раз говорил тебе, сынок, что тебе никогда не придётся передо мной извиняться. Что касается защиты, то гарантий нет. Сейчас у нас технологии лучше, чем девятнадцать лет назад, но жизнь полна рисков. Как бы мне ни хотелось завернуть всех своих детей в вату, я не могу этого сделать, и ты тоже не сможешь. Но отгородиться от жизненных невзгод — это не выход. Так мы не реализуем свой потенциал.
Он улыбается мне, затем Имоджен. — Прости, что я взял на себя решение, Имоджен, но, говорю вам обоим, когда впервые берёшь ребёнка на руки, это ни с чем не сравнимая любовь. — Он смотрит только на меня. — Отказать себе в этом из-за события, которое может никогда не произойти, — это было не то, что я мог позволить тебе сделать. Возможно, я поступил не совсем правильно, но это было лучшим выходом для тебя и для этой замечательной женщины, которая, я знаю, станет невероятной матерью этому ребёнку и всем детям, которые, я надеюсь, появятся после.
Возможно ли то, что говорит папа? Создал ли я мнимую правду, рождённую из лжи, позволив страху убедить меня, что я не хочу быть отцом, хотя реальность противоположна?
Под впечатлением от сотен разговоров с Лилиан за эти годы я бросаю взгляд на Имоджен.
— Папа, извини нас. Мне нужно поговорить с женой.
Встав, я протягиваю руку. Она берёт её, скользя ладонью по моей. Вместо того, чтобы подняться в нашу комнату, я веду её вниз по лестнице и вывожу за дверь. Утренний дождь закончился, и небо затянуто пушистыми белыми облаками, солнце греет так, что нам не нужны наши куртки.
— Куда мы идем? — спрашивает она.
— Скоро увидишь.
Когда мы подходим к часовне, я не захожу внутрь, а направляюсь на кладбище, где похоронены моя мать и сестра. Я останавливаюсь у их могил. Имоджен молчит, но я чувствую силу её поддержки, её любви, и это меня смиряет.
— После смерти Аннабель я отгородился от своих эмоций. Они были просто чертовски болезненными. В те редкие моменты, когда я испытывал радость, волнение или удовольствие, меня сдавливало чувство вины, потому что Аннабель не испытывала всего этого, и, как ты знаешь, я винил себя за то, что не смог её спасти. Но это лишь одна грань того, как меня погубила потеря её и моей матери.
Я поворачиваюсь к ней лицом, переплетая наши пальцы. — Я прошёл сотни сеансов терапии, но никогда по-настоящему не слушал, что говорила Лилиан. Я никогда не пытался скрыть правду своих чувств, за исключением еженедельных визитов. Вместо этого я маскировал их ложью, которая настолько укоренилась в моих убеждениях, что мой мозг не мог отделить её от истины. Я убедил себя, что не хочу детей, потому что не могу гарантировать их безопасность. Я не осознавал, как позволял страху перед возможным будущим диктовать мне, как жить. Я думал, что защищаюсь от беды, хотя всё было наоборот. Отказывая себе в возможности стать отцом, я наносил себе вред вплоть до полного уничтожения.
Я подношу её руки к губам и целую костяшки пальцев. — Прости, Имоджен. Я всё сделал неправильно. Когда ты сказала, что тест положительный, первым делом мне следовало поговорить с тобой. Спросить, как у тебя дела, как ты себя чувствуешь. Вместо этого я вёл себя совершенно не так, как должен вести себя любящий человек. Как муж. Прости меня, пожалуйста. Обещаю всем сердцем, что исправлюсь.
— У меня только один вопрос, — говорит она.
Сердце подпрыгивает. — Какой?
— Ты хочешь этого ребенка?
Я снова смотрю на могилу сестры. Она была в земле, не получив возможности жить, любить, вырасти в ту замечательную женщину, которой могла бы стать — какой потрясающей матерью она бы стала. И во многом Имоджен напоминает мне её. У неё тот же огонь в душе, та же жажда жизни и те же яйца, которые больше, чем у большинства мужчин, которых я встречал.
Если бы Аннабель была здесь, я знаю, что бы она сказала. С другой стороны, если бы она была здесь, я бы не испытывал такого мучительного страха, приводя детей в мир, где зло подстерегает за каждым углом, выжидая удобного случая, чтобы разрушить чью-то жизнь.
Поговори со мной, Белль.
Имоджен молчит, ожидая моего ответа на её вопрос, но я чувствую, как она тревожится, пытаясь восстановить равновесие. Если я откажусь, она меня бросит. Она выберет ребёнка, а не меня, и я её за это не виню.
Ветерок обдувает мою шею, и я вздрагиваю. Это Аннабель или моя мать дали мне понять свои мысли?
— Я боюсь.
Двигаясь рядом со мной, Имоджен обнимает меня за талию. — Мне тоже страшно, но мы разберёмся вместе. Мы достаточно сильны, чтобы выдержать это, Александр. Я не хочу потерять тебя. — Запрокинув голову, она смотрит на меня, и в её глазах столько любви, что меня переполняют эмоции.
— Что бы ты ни решил сделать, это не отменяет того факта, что ты станешь отцом. У этого ребёнка будет имя Де Виль, а это значит, что мы уже прошли стадию “что, если”. И тебе не кажется, что нам лучше жить здесь, с тобой, где ты сможешь нас защитить? — Она делает паузу, позволяя словам дойти до сознания. — И, как бы то ни было, я думаю, дисциплина и руководство, которые ты можешь дать ребёнку, сделают тебя прекрасным отцом. Мне не нравится, как всё произошло. Несправедливо заставлять тебя принимать то, чего ты всегда боялся, но мы здесь.
Она права. Что бы ни случилось, я стану отцом. Дело сделано, семя посеяно. В буквальном смысле. И никто не сможет лучше защитить мою жену и ребёнка, чем я.
Я обхватываю руками её лицо и прерывисто вздыхаю. — Мои страхи никуда не делись оттого, что ты беременна. Сомневаюсь, что когда-нибудь исчезнут. Не могу обещать, что не буду слишком назойлив. У них будет достаточно охраны, чтобы задушить их даже в поместье, и они, вероятно, возненавидят
