— Простите? — спросила женщина.
— Боюсь, я не могу вам помочь. Потому что церковь больше не функционирует. Регулярных служб нет. Нет паствы.
Женщина рассмеялась, и ребёнок засмеялся, потому что смеялась она. — Но вы же священник, не так ли?
Тиллинхэст коснулся пластиковой вставки в центре своего воротничка. Он почувствовал себя виноватым, будто его поймали на лжи. — Да, — сказал он. — Но я здесь просто смотритель. Присматриваю за зданием.
Женщина кивнула. — Просто мне не везёт, наверное. Ребёнок перестал смеяться и смотрел на Тиллинхэста широкими круглыми глазами, маленький рот был открыт. Тон женщины казался Тиллинхэсту унылым и смиренным, но её лицо всё ещё было светлым. Она провела боковой стороной согнутого указательного пальца по щеке ребёнка.
— В городе есть ещё пара церквей, — сказал Тиллинхэст, — и ещё дальше. Уверен, вы сможете найти подходящее место.
— Уверена, смогу, — сказала она. — Я пойду. Прошу прощения за беспокойство.
Она была невысокой, заметил Тиллинхэст. И он приехал на машине. Просто случайность. Он мог бы и прийти пешком, но у него была машина, припаркованная снаружи, ждущая. Её макушка была только на уровне его подбородка. А ребёнок был таким крошечным, что его вес не имел значения.
— Никакого беспокойства, — сказал Тиллинхэст. — Я как раз уходил. Он жестом предложил женщине вести его обратно по нефу, к двери. Он запер церковь за собой, пока женщина возвращалась к своей машине. Сделав это, он обернулся и увидел, как она пытается справиться с ребёнком — который теперь уже не был в слинге на груди, — ключами и открытой задней дверью. Тиллинхэст подошёл к ней — он не хотел её пугать, звук его шагов по гравию должен был предупредить её.
— Можно помочь? — спросил он.
Женщина обернулась, быстро улыбнулась ему и, ничего не сказав, передала ему ребёнка, прижав младенца к его груди так, что голова оказалась на его правом плече. Как рефлекс, Тиллинхэст положил руки на спину ребёнка — одну снизу, как маленькое сиденье, другую поперёк плеч и основания головы.
Ребёнок дышал очень быстро. Тиллинхэст чувствовал маленькие тёплые толчки воздуха у своего плеча при каждом выдохе. Крошечная грудь расширялась и сжималась под его руками. Ребёнок снова завозился, поворачивая голову к плечу Тиллинхэста, двигая руками. Тиллинхэст ожидал, что ребёнок заплачет, но он не плакал. Мать наклонялась над специальным сиденьем на заднем сиденье, делая что-то, чего Тиллинхэст не видел. Он посмотрел на макушку ребёнка. Там были тонкие, редкие волоски, шевелящиеся на ветру.
Теперь он не мог не чувствовать его запах. Он почти слышал его сердцебиение, слабое и быстрое. Мысль, невыносимая, навязчиво проникала в голову Тиллинхэста, и он изо всех сил старался подавить её — он поднял глаза к небу, где быстро двигались серые облака; он вдыхал полной грудью осенний воздух. Прошёл всего день. Ещё не время. Тем не менее, в его руках появилось покалывание, ужасно знакомое. Тиллинхэст закрыл глаза и попытался отвлечься. Первое, что пришло на ум, был список имён, но это не было отвлечением. Он подумал о кухонном ноже, представил, как достаёт его из ящика, где он хранится, кладёт другую руку плашмя на деревянную столешницу.
Женщина, закончив с тем, что делала в машине, повернулась к Тиллинхэсту, и он передал ей младенца. Движение усилило покалывание, и у него возникло внезапное желание выхватить ребёнка обратно. Вместо этого он скрестил руки. Тёплое пятно на правой стороне тела Тиллинхэста осталось. Он скрестил руки, потянулся и развернулся лицом к ветру. Он смотрел на спину женщины, когда она пристёгивала ребёнка в автокресле. Он представил, каково было бы схватить её за воротник парки и потянуть изо всех сил. Он снова скрестил руки и посмотрел на церковный двор.
— Вы вдвоём? — спросил он, когда она обернулась.
Женщина снова улыбнулась. — Теперь да, слава Богу. Это должно быть для нас новым началом. Она открыла дверь со стороны водителя.
Стоять неподвижно, пока она садилась в машину, было для Тиллинхэста всё равно что пытаться подавить чихание. — Желаю вам всего наилучшего, — сказал он. Он смотрел, как она сдаёт назад с парковки и медленно уезжает. Когда звук машины стих, он обошёл дальнюю сторону церкви, подальше от дороги, где между западной стеной и опушкой леса была полоса травы шириной около двенадцати футов. Тиллинхэст опустился на землю и лёг на живот, прижавшись щекой к дёрну. Он глубоко дышал, ожидая, пока тёплое пятно на груди остынет, а запах младенца рассеется, и оба ощущения сменятся сыростью земли. Постепенно его тело расслабилось, покалывание в руках прекратилось. Когда он почувствовал, что несёт только себя, он вернулся к своей машине, но так и не смог полностью избавиться от этого чувства. Женщина преследовала его. И младенец тоже. Он представлял их в маленькой машине, тёплых, наполненных этим особым сочетанием запахов, её лёгкой болтовнёй, их тихим дыханием. Когда они доберутся до дома, полного тех же вещей — и жёлтого света, мягких кроватей, чистых пушистых ковров, ярких окон в осенний день. Когда он вернулся в свой собственный дом, он поднялся по лестнице и прошёл в спальню на чердаке — его спальню, хотя он ею почти никогда не пользовался — и лёг на голый матрас. Это было ужасно, больше похоже на логово животного, чем на комнату человека. Железная кровать заржавела и скрипела, когда он ложился, чехол матраса был в пятнах и порван, обнажая конский волос внутри. Внутренние панели стен были сняты, так что виднелись перекрывающиеся края деревянной обшивки. Шершавые доски и маленькие ниши между ними были домом для пауков и насекомых. Годами ранее он сорвал гнилые шторы с окна и
