стряхнуть сон с глаз. — Ну, полагаю, мы отправим вам ещё одно письмо, и... — он снова замолчал. Но слово «письмо», казалось, освежило его память. — Вы получали наши письма? Поэтому я сейчас здесь, видите ли, не было ответа на письма. Этот почтовый адрес правильный для вас? — Парень перевернул планшет и указал кончиком ручки.
— Этот дом, да, — сказал Тиллинхэст. — Мне нужно быть внимательнее. Буду следить за письмами.
— Так было бы лучше, — сказал парень, засовывая планшет под мышку и засовывая руки в карманы. — Есть ли что-то ещё, что мне следует знать, сэр? — спросил он.
Тиллинхэст обдумывал, как поступить. — Я буду путешествовать, — сказал он, — ближе к концу года. Дом будет пустовать. Так что если вы не получите ответа на своё письмо, лучше считать, что меня нет. В таком случае работы придётся подождать.
Парень записал это. — Если вы действительно будете отсутствовать во время переходного периода, сэр, мы, вероятно, не сможем гарантировать услугу по вашему возвращению. Если они всё же отключат вашу систему здесь. Телефон может не работать, когда вы вернётесь, и я не знаю процедуры повторного подключения.
Тиллинхэст кивнул. — Я понимаю.
— Я, конечно, попрошу разъяснений по всем этим вопросам, — сказал парень, делая дальнейшие пометки на планшете. — Мы с вами свяжемся.
Парень протянул руку для рукопожатия. — Спасибо, сэр, — серьёзно сказал он. — Прошу прощения, что нам не удалось решить все ваши вопросы сегодня.
Тиллинхэст посмотрел на руку парня, решил, что можно и так, и пожал её. Он почувствовал дрожь, пробежавшую по парню от его прикосновения. После самого краткого рукопожатия они разжали руки.
Тиллинхэст слушал звук удаляющегося фургона. Он чувствовал гул в половицах, но знал, что он исходит не от дома; он исходил от него самого и от его знания о том, что находилось в подвале. Тиллинхэст подождал на случай, если парень вернётся. Он проверил в прихожей забытую карточку или ручку, что угодно, что могло бы заставить его немедленно вернуться. Он вышел на улицу и осмотрел место, где стоял фургон, посмотрел на вмятины в гравии, оставленные его шинами, и там же поискал забытые предметы. Затем тряпкой, принесённой из кухни, он обошёл дом к окну и стёр маслянистые пятна, оставленные костяшками парня, когда он стучал по стеклу, и разводы от ладони, когда он заглядывал внутрь. Когда стекло снова стало чистым, Тиллинхэст отступил назад и поворошил ногой сорняки под окном, пока все следы чьего-то стояния там не исчезли.
Затем он был готов продолжить. Он снова спустился в подвал. Настало время взглянуть на предмет. Тело лежало там, где он его оставил, сбоку от свежевырытой траншеи. За ночь кровь из раны на шее пропитала саван. Простыня осела и пропиталась сыростью от земли; она облегала тело плотнее, чем накануне, обрисовывая его контуры. Запах тоже изменился — холодный, как будто что-то слишком долго пролежало в леднике. Он подошёл к нему с опаской.
Когда Тиллинхэст приподнял мужчину, чтобы опустить его в траншею, тело было холодным и окоченевшим — в таком состоянии с ними было легче обращаться. Он всегда поражался тому, как тело становится просто вещью, когда его обитатель уходит. Он знал, что если бы он мог видеть лицо, его теперешнюю жёлтую бледность, впечатление было бы ещё сильнее. Больше не человек, а предмет. Он опустил мужчину в яму, затем сел на край могилы, свесив босые ноги над телом, склонив голову. Вечный покой даруй ему, Господи, и да воссияет ему свет вечный. Лопатой Тиллинхэст засыпал тело примерно на фут земли, оставив остальную кучу на синей пластиковой брезентовой подстилке. В этой траншее, подумал он, есть место ещё для двух.
Глава третья
Тиллинхэст вернулся в город пятнадцать лет назад, после бродячего периода, продлившегося намного дольше. Сначала всё было достаточно легко. Никогда не задерживаться слишком долго, не заводить связей, держаться самых жалких, случайных мест. Мест, где священник мог пройти незамеченным. Но его путешествия становились всё труднее; он не мог избежать обнаружения так, как раньше. И он устал. В конце концов, борьба сломила его, и он сдался, медленно пробираясь обратно к дому, возвращаясь на своё первоначальное место, снова беря своё имя. Закончив там, где начал. Когда он вернулся, он обнаружил, что дом немного осел — краска на крыльце и на досках верхнего этажа облупилась, оставив серебристую, выветренную древесину. В крыше был прогиб там, где прогнулся коньковый брус. Оконные стёкла дребезжали в рамах, которые расшатались от времени и влаги. Но фундамент был крепок, стены держались, и никто не взломал дверь. Внутри он нашёл всё таким, как было когда-то, только с запахом затхлости и покрытым толстым слоем пыли. Как цветная фотография, выцветшая со временем.
Пятнадцати лет было достаточно, чтобы войти в привычку, и теперь распорядок Тиллинхэста был гладким и механическим, петля, которая поддерживала себя сама без каких-либо усилий с его стороны. Искрящаяся ясность прошлой ночи была частью рутины так же, как копание, просеивание и дробление — всё это следовало одно за другим, невозможно было остановить или даже отложить. Сначала это ужасало его. Но он устал даже от ужасов. Всё, повторяемое достаточно часто, становится таким же гладким, как полированный мрамор. Он всё ещё продолжал, но только по инерции. В нём больше не было энергии, ни одного свежего импульса. Он перестал заводить часы, потому что ему было лень — они требовали его внимания слишком часто. Даже его движения замедлялись. Он мог стоять у окна, глядя на лужайку, и наблюдать, как солнце движется по всему небу. Многие привычки его старой жизни — вставать в определённое время утром, ложиться вечером, прогулка во второй половине дня, регулярный инстинкт купить и прочитать газету
