— сохранялись так долго только благодаря близости других людей, тех, с кем он неизбежно контактировал во время путешествий. Вернувшись домой, оставшись один, он утратил их. Он всё ещё охотился, конечно. Это была необходимость, а не привычка. Теперь у него была машина, что облегчало дело — серый седан с отслаивающимися уплотнителями окон и длинной царапиной от бокового удара — и коробка с номерными знаками, хранящаяся в подвале.
Он не хотел быть таким уставшим, таким отстранённым. Казалось неуважительным проходить через всю эту канитель поиска, захвата, транспортировки, потребления, погребения, сжигания, дробления, выбрасывания с одним лишь чувством усталости. Он создал для себя ритуалы — образцы памяти, медитации и покаяния. Это был инстинкт, который он приобрёл в церкви. Он перечислял их имена каждый вечер перед сном, цикл, своего рода календарь, занимающий неделю, стоя на коленях так, как он делал в детстве. Это было его бремя, думал он, носить их с собой, его наказание, возможно. Вероятно, поэтому он положил их под дом; он пытался удержать их при себе. Но ничто из этого больше не работало. Как слова, слишком часто повторяемые, имена становились шумом. Ему было скучно вспоминать их. Теперь всё было скучно, ничто не было новым. Единственное, что пробуждало Тиллинхэста в наши дни, был его голод, ощущение сначала назойливое, затем настойчивое, затем болезненное. Это была его последняя связь с миром живых, последнее напоминание о всех тех острых, животных чувствах, которые он теперь лишь смутно помнил. Но даже это он научился контролировать. У него был некий график кормления, достаточно редкий, чтобы избежать излишеств, достаточно частый, чтобы обуздать безумные, жгучие пики голода и бархатные спады насыщения, циклы продолжительностью примерно семьдесят дней. Если он будет продолжать осторожно, медленно, без страсти и паники, он надеялся, что сможет свести всё к полной тишине.
Эта холодность была трюком. Тишина, которую он искал, была не тишиной окружающего мира, а его самого: уничтожением. Это было то, чего он, по его мнению, заслуживал. Это было исправление, наказание, которое должно было вычеркнуть его из мира, которому он причинял вред самой своей природой. К этому нужно было подходить осторожно и спокойно. Он пробовал другие тактики, и они не сработали. Хотя он не был невосприимчив к боли или временным повреждениям, он обнаружил, что его тело обладает жуткой выносливостью. Травмы скользили по нему. То, что он пробовал — падения, ранения, удушение — давало ему временное забытьё сна, а затем он просыпался без малейшего вреда. Когда боль перестала служить хоть каким-то предупреждением, за ней можно было наблюдать, как за погодой. Тиллинхэст мог совершать странные подвиги: например, вонзить кончик ножа под ноготь большого пальца левой руки, даже не учащая пульса. Бегство к собственной гибели, казалось, только отпугивало её. Как будто это было какое-то большеглазое животное, к которому нужно было подкрасться. Приготовления уже начались. Траншея в подвале, которую он только что вырыл, станет его последней.
Тиллинхэст достал поднос с фрагментами из печи. Он коснулся одного указательным пальцем — они высохли и стали ломкими. Кончик пальца покрылся мелкой пылью. Он оставил фрагменты на столешнице остывать. Он вернётся к ним позже.
Тиллинхэст достал из кармана брюк связку ключей. Два были маленькими и серебряными — они открывали новые замки, которые он поставил на входные двери по возвращении. Один был ключом от машины. Остальные были старыми латунными и открывали двери, сундуки, шкафы по всему дому. Он выбрал самый большой из них и, вернувшись в коридор, запер им дверь подвала. Она останется запертой до тех пор, пока не придёт время взять ещё одного, или пока дом не сгорит. Что бы ни случилось раньше.
Он вернулся на кухню, где костяные фрагменты, которые он ранее достал из печи, теперь достаточно остыли, чтобы их можно было трогать. Тепло, которое в них ещё оставалось, вызывало у него отвращение, но он всё же взял самый крупный и разломил его пальцами, бросая куски в гранитную ступку. Круговыми движениями он растолок их, затем высыпал порошок в мелкое блюдо, которое вынес в сад, вниз по склону, к дубу, растущему на границе участка. Небо было бледным и безоблачным. Он слышал нежный шорох леса за садом, но это не было угрозой. Он брал пригоршни порошка и, отработанным движением запястья, разбрасывал его по сырой земле под деревом. Местами была видна серая мелкая пыль, но она выглядела просто как слой грязи. К следующему дню, когда ветер развеет её и выпадет роса, она исчезнет.
Тиллинхэст прошёл обратно через лужайку и вошёл в дом. В коридоре, сразу за задней дверью, стояли пять канистр, выстроенных вдоль стены. Только первые две были полны — Тиллинхэст поднял их, проверяя вес. Он решил, что сегодня наполнит ещё одну. Будет ли этого достаточно? Он думал, что да. Дом был деревянным, приближалась зима. Он чувствовал, как воздух уже сохнет, хотя был только октябрь. Вероятно, он загорелся бы сейчас, если бы он попытался, даже с учётом влаги от дождя несколько дней назад, даже имея всего десять галлонов. Но он подождёт. Он хотел сделать всё правильно. Он хотел, чтобы всё исчезло.
В центре дома находился большой кирпичный дымоход, и он, вероятно, простоит ещё хотя бы немного. Но с этим он ничего не мог поделать. Лес достаточно скоро наступит. Проём поляны сомкнётся, пока не поглотит это место. Тогда участок Тиллинхэста станет таким же, как и многие другие: тёмно-зелёный, непроходимый лес, каменные остатки дома и хозяйственных построек и маленькое частное кладбище, покрытое таким густым мхом, что нужно будет споткнуться о надгробия, чтобы вообще понять, что там что-то есть. Даже когда он был мальчиком, лес наступал. Места, которые его отец помнил как фермы, были просто кучами щебня и странными, всё ещё стоящими среди зелени, рушащимися стенами. Осенью, находил Тиллинхэст тогда, цвета могли сыграть с тобой злую шутку. Иногда ему казалось, что он видит сквозь деревья красные стены амбара, но по мере приближения он видел, что это всего лишь иллюзия — то, что казалось амбаром, растворялось в очередном участке леса. Отец Тиллинхэста говорил, что наступление леса на земли, которые когда-то возделывались, было признаком нечестия.
