Тиллинхэст. Он расстегнул липучку на оранжевой жилетке, чтобы засунуть левую руку в карман плаща и сжать рукоятку молотка. Раздался резкий звук отрываемой липучки, отчего мужчина полуобернулся, но, похоже, это не привлекло его внимания. Он снова отвернулся. На краю гаража Тиллинхэст остановился и указал свободной рукой. — Вон там, в углу, — сказал он.
Мужчина шагнул вперёд, чтобы посмотреть, подставив спину.
Тиллинхэст вытащил молоток из кармана и замахнулся на мужчину плавным движением снизу вверх, почерневшая железная головка описала пологую дугу, двигаясь с лёгкой силой, без колебаний и неистовства, ударив мужчину сильно в то место, где череп соединялся с шеей, как раз под ремешком каски сзади. Раздался глухой звук. Крови не было. Мужчина рухнул. Он не был мёртв, но и не очнётся.
Трудно бить людей так, обнаружил Тиллинхэст. Со спокойным умом и ощущением того, что будет дальше, трудно бить человека по-настоящему. Но, как и многое другое, теперь он к этому привык.
Тиллинхэст посмотрел на мужчину, лежащего лицом вниз в грязи. Складки на спине его рубашки растягивались и сжимались в такт дыханию. Тиллинхэст нагнулся и повернул голову мужчины набок, чтобы тот не вдыхал грязь. Он упал лицом вниз, и у него шла кровь носом. Тиллинхэст резко отвернулся, шагнул к стене из шлакоблоков полупостроенного гаража и прижался лбом к холодному бетону, закрыв глаза. Всего минуту, через минуту всё будет в порядке. Тиллинхэст убрал молоток обратно в карман. Пальцы левой руки покалывало от воспоминания об ударе. Это было то, от чего его должно было тошнить, но теперь, так близко к мужчине, достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от него тепло, атакованный запахом крови, капающей из носа на пыльную землю, это было почти приятно.
Перевернув мужчину на спину, Тиллинхэст затащил его в сидячее положение, затем, глубоко согнув колени, поднял его на ноги. Он повернул тело так, чтобы оно обмякло у него на груди, голова мужчины свесилась на правое плечо Тиллинхэста. Он был тяжёлым и очень тёплым. Его сломанный нос издавал мягкие влажные звуки при дыхании. Отсюда, слегка присев, Тиллинхэст смог взвалить тело на плечи. Белая пластиковая каска упала, когда мужчина рухнул, и Тиллинхэст оставил её где лежала. По его опыту, лучше было оставлять вещи — так оставалось меньше предметов, от которых нужно было избавляться потом. Он донёс мужчину до машины, одной рукой открыл багажник и позволил телу упасть внутрь.
Обратная дорога всегда была труднее, чем путь туда. Тело Тиллинхэста гудело от странной энергии. Всё, на что он смотрел, казалось, пульсировало и сверкало. Ему приходилось быть осторожным, чтобы не ехать слишком быстро и не позволять воображению, которое неудержимо тянулось к тяжёлому тёплому предмету в багажнике, взять верх. Через день он будет говорить себе, что ненавидит всё это, что делать это снова и снова — ужасная судьба, невыносимый образ жизни. Но сейчас он был полон предвкушения, скользя между вялым оцепенением и мучительной бдительностью. Он слишком резко затормозил, выезжая на съезд, и машина сзади просигналила. Тиллинхэст трижды хлопнул себя ладонью по щеке — напоминание сохранять концентрацию ещё хотя бы немного.
Вернувшись в дом, Тиллинхэст занёс мужчину внутрь, спустился по каменным ступеням в подвал и уложил его на земляной пол. Он опустился на колени у ног мужчины, развязал шнурки на его ботинках и снял их. На чёрных носках были дыры: одна на большом пальце правой ноги, другая — на мизинце левой. Тиллинхэсту не терпелось начать; всё тело гудело, кожа покалывала, но он заставил себя подняться наверх, опустить жалюзи, раздеться и аккуратно повесить сложенную одежду на кресло в кабинете. Из правого верхнего ящика стола он достал перочинный нож, который наточил накануне в качестве подготовки. Тиллинхэст спустился в подвал. Мужчина лежал там, где его оставили, грудь медленно поднималась и опускалась. На гладко выбритых щеках играл румянец. Кровь из носа окрасила верхнюю губу и тонкой струйкой стекала к уху.
Тиллинхэст опустился на колени над мужчиной, по одной ноге с каждой стороны его груди. Он положил руку на подбородок мужчины и повернул голову набок. Пальцами он нащупал наружную яремную вену. Остриём перочинного ножа Тиллинхэст сделал надрез вдоль неё длиной примерно в три дюйма. Кровотечение началось немедленно.
В этот момент он всегда терял контроль, и потом редко помнил, что произошло, хотя состояние его собственного тела, как и тел его жертв, говорило достаточно ясно.
Когда всё было кончено, он раздел мужчину и завернул его в белую простыню. Он собрал одежду и вещи мужчины и отнёс их наверх, в кухню, где разложил на деревянной стойке. Тиллинхэст просмотрел бумажник мужчины. Там были водительские права с именем — Дэниел Марин — и адресом во Флориде. Тиллинхэст положил права, бумажник, одежду и ботинки в печь. Ключи он оставил на стойке — от них он избавится позже, выбросит из окна машины, проезжая по мосту.
Как всегда после этого, он чувствовал себя прекрасно. Конечности были длинными и расслабленными, его согревало тепло, глаза остро различали детали. Сквозь открытую дверцу печи он видел, как горят вещи Дэниела Марина, и пламя восхищало его, как и запахи — благородный древесный дым, едкий запах горящей резиновой подошвы, слабый, угасающий аромат живого тела.
Тиллинхэст наполнил металлическое ведро водой из кухонного крана и умылся. Вода была очень холодной, но он не возражал. Напротив, он предпочитал её. Кровь на его руках, груди, шее и лице высохла и стала ржаво-коричневой, но когда он тёр её фланелевой тряпкой, смоченной в ведре, она смывалась розоватой, вновь увлажнённой, но бескровной. Омыв кожу, он взял маленькую щёточку и почистил кожу вокруг и под ногтями — там обычно застревали следы. Деревянной зубочисткой он прочистил зубы. Затем он встал перед печью и ждал, пока кожа высохнет. Вещи Дэниела Марина, как он видел, уже почти полностью сгорели. Когда они исчезли, Тиллинхэст закрыл печь и поднялся наверх переодеться в чистую одежду.
