произошедшее было не просто исцелением, а глубоким духовным перерождением. Что я, пройдя через огонь и смертельную опасность, «очистилась» от скверны прошлого и приняла свое «истинное духовное имя» — Алина.
Звучало это, конечно, немного пафосно, но для местных, привыкших к магии и чудесам, это объяснение оказалось вполне приемлемым. А для меня это стало символом моей новой, настоящей жизни.
Вот и сейчас мы с Рейнаром возвращаемся в самое знаковое для нас место. И это, как ни странно, вовсе не та страшная поляна с заваленной гробницей. О ней уже почти все забыли. Кассиан Верис, наш знакомый исследователь-шпион, со своей группой забрал оттуда все, что представляло историческую и магическую ценность.
Странно, но останков Нортона они так и не нашли, что добавило в эту историю еще одну загадку. Впрочем, с тех пор ни одного оборотня в этих землях больше никто не видел и это главное.
Нет, наше знаковое место — другое. Это крохотная, почти игрушечная часовенка, затерявшаяся в березовой роще на берегу озера. Она сложена из светлого, теплого на ощупь камня, а сквозь высокие стрельчатые окна с цветными витражами льется мягкий, золотистый свет.
На витражах — не лики святых, а сцены из жизни природы: солнце, луна, звезды, переплетенные ветви деревьев, летящие птицы. Здесь всегда тихо, спокойно, и пахнет воском, полевыми цветами и… счастьем.
Именно здесь, в этой крохотной часовенке, пять лет назад, мы с Рейнаром по-настоящему стали мужем и женой.
Это была тайная, очень тихая церемония. Присутствовали только самые близкие. Те, кто знал мой секрет. Тиарен, который стоял рядом и счастливо улыбался. Корвус, который выглядел непривычно серьезным и даже, кажется, смахнул скупую слезу (хотя он до сих пор это отрицает). Льюис, которому мы сразу после той битвы все рассказали, и который, вместо того чтобы прийти в ужас, лишь кивнул и сказал: «Я так и думал, что вы не леди Айлин. Это было очевидно». И Матильда.
Ее присутствие было для меня самым большим чудом.
Рейнар, с моего согласия, рассказал ей всю правду. Она долго молчала, а потом посмотрела на меня своим пронзительным, всевидящим взглядом и сказала: «Что ж. Наконец-то, у моего сына появилась достойная пара».
Ее принятие стало для меня, пожалуй, самым важным благословением. Оно окончательно закрыло гештальт, как сказали бы в моем мире, и позволило мне почувствовать себя частью этой семьи.
Рейнар берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Его ладонь — теплая, сильная, родная.
— О чем задумалась, моя герцогиня? — его голос, тихий и глубокий, вырывает меня из воспоминаний.
Я улыбаюсь, поворачиваясь к нему.
— Да так… вспоминаю. Как все начиналось. И не могу поверить, что мы здесь. Что все это — правда.
Он улыбается в ответ — той самой, своей, редкой, от которой у меня до сих пор замирает сердце.
— Я тоже иногда не могу поверить, Алина. В то, какое сокровище мне досталось.
Он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь носом в его плечо, вдыхая любимый запах грозы и озона.
Да. Это правда. Все это — правда. Моя новая, такая невероятная, такая счастливая правда.
И я ни за что на свете не променяю ее ни на какую другую.
Пусть для всех остальных та тайная церемония в часовенке была просто формальностью, но для меня тот день стал самым настоящим, самым волшебным и важным днем в моей новой жизни.
В тот день я наконец-то перестала быть самозванкой. Перестала мучиться этим ужасным, разрывающим душу противоречием — любить мужчину, находясь в теле его покойной, ненавистной ему жены. Секрет, который лежал на моих плечах таким тяжелым грузом, был разделен с теми, кто стал мне дорог.
И они приняли меня. Как Алину, как женщину, которую любит их герцог, их друг, их повелитель. И от этого осознания, от этого принятия, я чувствовала такое невероятное, такое всепоглощающее облегчение, что, казалось, у меня за спиной выросли крылья.
А спустя год… свершилось еще одно чудо. Чудо, которое окончательно связало меня с этим миром, пустило здесь мои самые глубокие корни. У нас с Рейнаром появился ребенок.
Наш сын. Эйран.
Маленький дракончик с волосами цвета воронова крыла, как у отца, и с моими, как говорит Рейнар, упрямым подбородком и хитрыми искорками в глазах.
Глазах, которые в обычном свете кажутся темно-карими, но на солнце или в моменты сильных эмоций вспыхивают золотыми драконьими искрами.
И после этого мы стали приезжать сюда, в нашу маленькую часовенку у озера, каждый год. Не просто, чтобы предаться воспоминаниям. А чтобы обновить наши чувства.
Напомнить себе, через что мы прошли, с чего все начиналось. И чтобы показать Эйрану, где на самом деле родилась наша семья.
Не во дворце, не среди роскоши и интриг. А здесь, в Нортвуде, на земле, которую мы возродили вместе.
Вот и сейчас, мы с Рейнаром стоим перед нашей часовенкой, держась за руки. Теплый летний ветер треплет мои волосы, доносит с озера запах свежести и цветущих лилий. Рядом, на сочной зеленой траве, залитой солнцем, играет наш сын. Четырехлетний Эйран, серьезный и сосредоточенный, как его отец, с упорством гоняется за большой, переливающейся всеми цветами радуги бабочкой.
Он бежит, смешно выставив вперед ручонки, его звонкий смех разносится по всей роще. Бабочка взмывает вверх, Эйран, разочарованно ахнув, спотыкается о корень старой березы и падает, разбивая коленку.
Я инстинктивно дергаюсь, чтобы броситься к нему, но Рейнар мягко удерживает меня за руку.
— Подожди, — шепчет он.
Эйдан садится на траву, смотрит на красную ссадину на своей коленке. Его нижняя губка дрожит, в золотисто-карих глазах блестят слезы. Еще секунда, и он разревелся бы в голос.
Но Эйран поднимает на нас взгляд, видит наши спокойные, полные любви и веры в него лица. Некоторое время смотрит, шмыгает носом, вытирает кулачком слезы, а потом решительно, хоть и немного неуклюже, поднимается на ноги.
Отряхивает ладошки от земли, и, бросив на бабочку, уже улетающую к озеру, воинственный взгляд, снова бежит дальше, за новой целью, за новым приключением.
Я смотрю на него, на этого маленького, но такого сильного человечка, и у меня на глаза наворачиваются слезы. Но это слезы не жалости. Это слезы гордости. И безграничного счастья.
Рейнар притягивает меня к себе, обнимает за плечи, целует в висок.
— Он — Гранд, — тихо говорит он мне на ухо, и в его голосе звучит та же гордость, что и в моем сердце. — И он — твой
