стволе, и в порыве благодарного ликования обвила руками шею Аларика.
Его резкий вдох вмиг отрезвил ее одурманенный рассудок. Ворвался в сознание пушечным выстрелом, и этого было достаточно, чтобы наиболее болезненным образом вернуть ее к реальности. Сгорая от стыда, она отстранилась с пылающим лицом.
Или, по крайней мере, попыталась это сделать.
Аларик положил руку ей на поясницу и заставил девушку врезаться в него, прижавшись всем телом. Его обнаженная ладонь вызывала жгучее ощущение, которое не притуплялось тонкой тканью туники. Он уперся подбородком в углубление между ее шеей и плечом, кончики его волос защекотали ей щеку.
Таласин взглянула на деревья на крыше, темные на фоне тускнеющего неба. Это было откровением: оказаться в чьих-то руках, чувствовать тепло другого человека так близко, вокруг себя. Она ощутила голод, заставивший ее крепче обвить руками шею Аларика, так что между их телами совсем не осталось места, кожа прижалась к коже, настойчивость, с которой он вцепился в нее, отзывалась на каждый крик ее души, терзаемой все эти годы.
Она расслабилась в объятиях, вдыхая его запах, аромат сандаловой воды, мыла с калам-лаймом и разгоряченной солнцем кожи. Его рука медленно ласкала верх ее спины, и Таласин знала, что после того, как он отстранится, она еще долго будет чувствовать эти прикосновения.
Но она не хотела, чтобы он отстранялся. Она хотела большего. Ее правая рука опустилась к вырезу его майки и скользнула еще ниже, пальцами погладила твердые мышцы его обнаженного бицепса. По его широкому телу пробежала дрожь, и под влиянием момента он положил свободную ладонь ей на бедро, такую теплую и большую. Весь он был таким теплым и большим.
С ее губ сорвался непрошеный тихий вздох внезапного желания. Аларик замычал, тихо и успокаивающе, и они продолжили касаться друг друга, обнимать, до тех пор, пока за горизонтом не скрылись последние лучи солнца.
Глава тридцать первая
Он с трудом мог вспомнить, как его обнимала мать, а отец точно этого не делал. Аларику было не с чем сравнить ощущение, когда кто-то находится в твоих объятиях и когда обнимают в ответ. Он не ожидал, что везде, где его касалась Таласин и где касался ее он сам, будто начнет таять лед, что с головой захлестнет летнее счастье.
Он не знал – и, вероятно, никогда не узнает, – что именно заставило их вернуться в собственные тела, когда вместе с темно-синими сумерками пришло понимание происходящего.
Возможно, причиной была боль в спине и все еще скрещенных ногах, поскольку поза для объятий оказалась неудобной. Возможно – ствол дерева, на котором они сидели, что опасно сместился под их общим весом. Или даже сонное уханье птицы, устроившейся на ночлег вверху, на незаметной ветке среди крон окружавшего их тропического леса.
Что бы это ни было, Аларик и Таласин медленно отстранились друг от друга. Он ощущал не только новизну эмоций: даже несмотря на то, что прошло целое мгновение, он все еще чувствовал ее талию в изгибе своей руки, все еще чувствовал ее руки на своей шее и легкое давление ее пальцев на своем бицепсе. Она не поднимала на него глаз, в то время как он, казалось, не мог оторвать от нее взгляда.
Заправив выбившуюся прядь каштановых волос за ухо, Таласин нервно облизнула губы, и он подумал, что лучше бы она этого не делала, задержав взгляд на розовом языке, скользнувшем по пухлой нижней губе.
– Ты, эм… – Она замолчала. Снова облизнула губы, как будто придумала новый способ истязать его. – Ты хороший наставник, – сипло сказала она, ее карие глаза были прикованы к неровным узорам на грубой коре дерева. – Ты был очень терпелив. Так что… спасибо тебе.
Аларик не был готов к ее кроткой, нерешительной похвале. По его щекам разлилось тепло и поползло вверх, к кончикам ушей. Он благодарил богов за то, что солнце село, благодарил за то, что ей будет трудно увидеть, как она парой добрых слов превратила его в краснеющего идиота.
Он выдавил из себя утвердительное хмыканье, и они слезли с дерева. Ужинали молодые люди в удушливом молчании, и Аларик держался от девушки на заметном расстоянии.
…….✲……..
К тому времени как они легли спать, неловкость несколько рассеялась. Точнее, Таласин перестала шарахаться всякий раз, когда Аларик двигался или даже просто смотрел в ее сторону. С момента их объятия прошло уже достаточно времени, и стало ясно: он не намерен это обсуждать, что ее вполне устраивало.
Однако она не могла перестать думать об этом, и именно поэтому сейчас лежала, распластавшись на спальном мешке, и пожирала взглядом ночное небо, так, словно оно ее оскорбляло.
На самом деле небо вызывало досаду, ведь оно было великолепным. Круг из семи лун, от полных до серпов и половинок, висел в поле звезд, которые разливали свет мерцающими вспышками и сгрудились до того плотно, что при взгляде на них казалось, будто тонешь в вечности серебра и черноты. Таласин нашла созвездия, под которыми выросла, и мысленно подписала их названия, которые выучила всего несколько месяцев назад. Группа звезд, которую Сардовия называла Песочными Часами Лен, здесь, в Ненаваре, была известна как Плуг, и его появление возвещало о начале посевного сезона. А Шесть Сестер Сардовии здесь переродились в гораздо менее поэтичных Мух, вьющихся над небесной тушей Рогатой Свиньи.
Краем глаза она заметила, как зашевелился бугор, который был Алариком в спальном мешке.
Молодые люди одновременно повернулись друг к другу, встретившись взглядами в полумраке на расстоянии вытянутой руки.
– Расскажи мне о Бакуне, – попросил он. – Пожирателе миров.
– А нам завтра не нужно рано вставать?
– Я не могу уснуть.
– Потому что ты разговариваешь. – Но поскольку Таласин тоже не могла уснуть, она приступила к рассказу. Фактически убегая от собственных мыслей в надежде, что разговор полностью восстановит равновесие, нарушенное опрометчивым объятием. – Когда мир был еще молодым и у него было восемь лун, Бакун стал первым драконом, прорвавшимся сквозь эфирное пространство и поселившимся на Лире. Он обосновался где-то на этих островах и однажды влюбился в первую Захию-лахис, которую звали Иярам. Драконы живут на сотни лет дольше людей, так что Иярам в итоге скончалась от старости. Горечь утраты в сердце Бакуна превратилась в злость, а затем и в ненависть к этому миру за то, что он дал ему вкусить горе, за то, что сделал его единственным драконом, способным скорбеть. Бакун проглотил одну из лун и съел бы остальные,
