предоставил экипаж, но я поменял возницу.
Первым делом я еду к Этери.
Мое сердце трогает легкая тоска, когда я вижу кирпичное здание пансиона, лазарет, каменные дорожки, сад и свою лачугу, где я жила, когда ухаживала за девочками.
Пансион теперь выглядит иначе — крыльцо отремонтировали, заменили мебель и сделали пристройку для преподавателей. Привели в порядок сад и лазарет. Но замерев у входа, я вдруг подумала о большем — это место могло бы стать не просто местом жизни, но и самым настоящим университетом.
— Госпожа Лин! — голосят девочки, увидев меня в коридоре.
Они толпятся вокруг и галдят, задают вопросы и восхищаются моей внешностью.
— Что за шум? — выходит из преподавательской госпожа Этери, такая же чопорная и энергичная, как и раньше.
В коридоре тотчас воцаряется тишина и даже моя охрана во главе с Нилом робеет от довлеющей энергетики волевой директрисы. На ее губах возникает неясная тень улыбки. Она идет сквозь топу, точно ледокол, а потом обнимает меня.
— Леди Лейн, как я счастлива вас видеть, — говорит она с теплотой, отстраняется и оглядывает меня. — Пойдемте скорее в кабинет, иначе девочки не оставят вас в покое.
Мы с ней долго обсуждаем состояние дел в пансионе, пока Нил неподвижно сидит в соседнем кресле.
— Я первая женщина на должности директора школы, — говорит Этери. — Раньше это было невозможно. Безмужняя женщина, не вдова и не мьеса, и помыслить не смела о такой возможности. Это видят девочки и учительницы, и они верят, что здесь в этом пансионе, им помогут добиться того же. Конечно, многие девочки еще подписывают соглашения, но я больше не позволяю никому давить на них, — она извлекает из ящика стола и показывает стопки писем. — Это обращения мужчин с предложением подыскать им благовоспитанную и покорную мьесу.
— Я хочу учредить университет, — говорю я. — Для всех. И он должен быть не частным, а государственным. Сейчас есть только один университет для юношей в Гнемаре. Там учатся только дети высшей аристократии.
Глаза госпожи Этери полыхнули огнем, и я улыбнулась. Эта женщина достаточно амбициозна, строга и готова к переменам. Она пойдет со мной до конца — терять ей нечего.
Под конец беседы она крепко сжимает мою руку и смотрит мне в глаза. И я вижу, сколько признательности кроется в ее, казалось бы, холодном взгляде.
— Храни вас Первородная, — шепчет она и закусывает дрожащие губы.
Я обретаю внутреннюю опору. И сейчас больше, чем когда-либо чувствую — все не зря. И даже этот чертов брак лорда Элгариона — лишь событие в моей судьбе.
Когда я выхожу из пансиона меня встречает граф Бранз. Он, конечно, хочет понять, чем я планирую заняться. Сообщает, что граф Бейтс ожидает меня на вечернем приеме во дворце, устроенном в мою честь.
Мне лучше иметь Бейтса в союзниках, чем вечно конфликтовать с ним. Но сперва я прошу сопроводить меня в госпиталь. Он оказывается единственным медицинским учреждением Арвала и финансируется в основном храмом Первородной. Здесь же, как и в госпитале Гнемара, работает много служительниц храма. Они все оказываются уже наслышаны обо мне. Меня встречают с большими почестями и отводят в детское отделение, где я принимаюсь лечить детей. И к вечеру, когда голова наполняется гулом, а тело слабостью, Нил призывает меня остановится.
— У вас еще много времени, — говорит он.
Все это время Бранз сопровождает меня, озадаченно и недоуменно наблюдая, как я выкладываюсь по полной.
А мне и хочется. Кажется, работа отвлекает от мыслей о свадьбе Аарона. И хочется остаться без сил и погрузится в глубокий, сладкий сон. А проснувшись, понять — все кончено. Все так и должно быть — это правильно.
— Все никак не могу понять, — сообщает мне Филипп Бранз, когда мы выходим на улицу. — Для чего вы так усложняете жизнь себе и другим женщинам. Разве вам хочется бесконечно работать, всякий раз опустошать себя, терпеть слабость и усталость. Разве женщина создана не для счастья и удовольствий? Вот взять, к примеру, вашу служанку. Вы потребовали ее вам в услужение и все, что она видела — бесконечный тяжелый труд. Разве ей не лучше было бы рядом с мужчиной? Который о ней позаботиться, взяв на себя обязательства?
— Женщина способна сама решить, что ей лучше.
— Я был готов подписать соглашение, леди Неялин. Это честно. Я вложил много средств в ее обучение, и что получил? Я был крайне разочарован.
Я останавливаюсь и смотрю ему в глаза.
На улице стремительно темнеет, и на бортах моей кареты уже зажжены фонари.
— Покупать другого человека, у которого просто нет выбора — это низко.
— Я бы ее не обидел, — в негодовании отвечает Филипп. — Как вы могли подумать? Теперь лорды лишились возможности брать под покровительство благовоспитанных девушек. Это порождает лишь порок. В наше время и так существует много мужчин, пользующихся беззащитностью женщин без каких-либо гарантий. Взять, к примеру, вашего негласного покровителя, лорда Элгариона. Он не связывает себя обязательствами и ни с кем не подписывал соглашение, но разве у него нет женщин?
Я стискиваю зубы.
Мне меньше всего хочется обсуждать Аарона.
— Хотя, уверен, после свадьбы, мьес у него будет много, — добавляет Бранз.
Я молча обхожу скалящегося Филиппа и, опираясь на руку Нила, сажусь в карету. Кое в чем Бранз прав и это задевает — Аарон возглавляет систему, против которой я веду тихую войну. Он очень далек от необходимости менять положение женщин в Равендорме. Эти вопросы его сейчас мало волнуют. И, наверное, нам с ним еще предстоит это обсудить.
Я вернусь в Гнемар с конкретным предложение и сметой. Мне нужно встретиться с поверенным Терри и архитектором. А еще обсудить с Дорианом Бейтсом вопрос продажи или аренды земли. Я должна понимать, во сколько мне обойдется создание университета. Многие мужчины-преподаватели могут отказаться преподавать женщинам — это тоже немаловажный вопрос. Я понимала, что на любые изменения может потребоваться много времени.
На вечерний прием я приезжаю с небольшим опозданием — удалось поспать всего пару часов после визита в госпиталь. По дороге я только и думаю, как воплотить в жизнь все задуманное и сколько усилий и времени мне это будет стоить.
— Я готов помочь вам, — вдруг говорит Нил, глядя на меня с самоотверженной преданностью. — Вопреки всему.
За этими последними словами кроется самая настоящая клятва.
