меня сейчас, Агнеш? Вы думаете, я не понимаю, о чем вы мечтаете? Что я могу не оценить в вас то, что так замечательно: ваше трудолюбие, вашу стойкость, то, что вы, голодая и замерзая, зубрите разные виды последствий желтухи! Вы думаете, что я легкомысленный человек, циник, что я мерзавец, потому что не понимаю, сколько красоты и радости в том, что вы в воскресенье отправляетесь не на пляж, а на строительство железнодорожного моста таскать камни... Агнеш, неужели вы этого не понимаете, вы, с которой мы вместе дошли до танглосской мудрости: Il faut cultiver notre jardin,- не заботься о других - обрабатывай свой сад... Представьте себе поле. Сколько на нем травинок? Бесчисленное множество. И вот несколько травинок решают сделаться лучше, чем остальные. Они будут более мудро использовать падающий на них дождь, более справедливо распределять полагающиеся на их долю азотные удобрения, обеспечат быстрейшее окисление аммониевых солей бактериями. Чему вы улыбаетесь? Я теперь говорю совершенно серьезно. Или вы думаете, что в бесконечности судьба человеческого поколения представляет собой нечто большее, чем смена травяного покрова на поле? А разве каждый отдельный человек значит больше, чем травинка? Агнеш, поверьте старому Горацию: Carpe diem! Ловите сегодняшний день! Завтра не существует, завтра мы не чувствуем, все продолжается только до могилы, и нельзя жить несколько раз. И сегодняшнего вечера тоже больше не будет.
- Действительно, не будет.
- Если вам доставляет удовольствие учить латынь - учите ее. Но разве стоит зубрить строение ноги, когда можно наслаждаться Вергилием? Не лучше ли, вместо того чтобы вдыхать запахи эфира, йода, формалина, гулять в горах Буды? Шесть лет вы будете бороться, как ребенок, который хочет новую игрушку, плачет, топает ногами, а когда получает ее - ему уже хочется другую. Став врачом, вы поставите перед собой какую-нибудь новую цель и будете из-за нее мучиться, и так будет всегда, пока вы будете жить. Потому что у вас нет смелости признаться, что счастье никогда не может быть завтра.
- Но это неправда. Вы неправы, Тибор.
- Агнеш, я не хочу вас обидеть, но посмотрите сами. Вы думаете, что они делают что-то совершенно новое и героическое. Прошу вас, достаньте учебник истории - я мог бы сказать, достаньте учебник астрономии или геологии, - но я не настолько циничен. Я имею в виду только несколько тысяч лет, прожитых человечеством. Прочтите немного о Вавилоне или Карфагене. Ну что, все еще так важен для вас этот железнодорожный мост!
Агнеш почувствовала, что ее сердце бьется, словно в тесной, сдавливающей его сети.
- Я не могу спорить с вами, Тибор. Я не могу так аргументировать, как вы, ведь то, что вы говорите, не так давно было и моими убеждениями. Новое я, верно, еще не знаю, только чувствую.
Тибор иронически улыбнулся.
- Что ж, бокал шампанского за вашу новую жизненную философию, Агнеш.
- Спасибо, я пить не буду. Допустим, вы правы, и нет других ценностей, чем моя короткая жизнь. Но ведь жизнь моих современников - такая же реальность, жизнь моих потомков - такая же ценность... Когда я родилась, я нашла готовыми дела рук моих предков, электрическое освещение, дороги, печатные книги...
- И минометы, и теорию сверхчеловека.
- Да, и хорошее и плохое, мечты, непрерывное движение и жажду деятельности, чтобы исправить мир.
- А если мир благодарит, но не хочет этого? Если бы он хотел, чтобы его оставили в покое? Вы проводите электричество в деревни, а я видел деревню, где топором валили столбы с электропроводкой, потому что, говорили, они приносят бурю и засуху.
- Но мы боремся с суеверием...
- А если суеверие - благо? Если оно успокаивает? Если люди хотят быть необразованными, считая, что так они более счастливы?
- Почему же необразованность делает людей более счастливыми?
- Мы вернулись к исходным позициям. Потому что счастье - это настоящий момент, Агнеш, и, когда кто-нибудь хочет уйти от него, стремясь к познанию или действию, к цели и результатам, оно улетучивается. Я глажу ваши волосы, смотрю в ваши глаза, играет музыка, я чувствую биение вашего сердца, передо мной сверкает бокал - это счастье. Верно?
На глаза Агнеш навернулись слезы.
- Нет...
- Нет? - спросил Тибор изменившимся голосом, почти сердито.
- Нет... Было время, когда и я так думала... Что нет большего счастья, чем сидеть вдвоем с вами, слушать музыку... Вы гладите мои волосы... Теперь я могу сознаться в этом, потому что знаю, что это не так... Может быть, я не нашла ничего другого взамен, но... мы очень далеки друг от друга.
Агнеш встала.
Она так неожиданно выскользнула из объятий глубокого кресла, такими быстрыми и неслышными шагами прошла сквозь лабиринт круглых столов, через дверь, закрытую жемчужной шторой, что Тибор только широко раскрыл глаза от изумления. Он видел, что Агнеш открыла свою сумку и сунула в руку шедшей навстречу Дардаине десятифоринтовую бумажку. Ее превосходительство удивленно держала двумя пальцами кредитку. А Агнеш исчезла.
- Счет, - сказал он взволнованно и стал выбрасывать из бумажника банковые билеты. Проходя через две первые комнаты, он внимательно осмотрелся, но Агнеш не было нигде. Выйдя на улицу, он потоптался несколько минут перед домом, походил взад, вперед.
- Агнеш, ну выходите уже, что за шутки... Агнеш, я не хотел вас обидеть... Я хочу отвезти вас домой.
Он даже несколько раз погудел. Но Агнеш не появлялась.
- Как неприятно, - пробормотал он и сел в машину.
История одного протокола
Бежали дни, бежали недели. Лекции, практика, ночные дежурства в больнице Святой Каталины, и уже не только в качестве санитарки, но благодаря Орлаи под ее наблюдением и в качестве врача.
Лишь немногие однокурсники Агнеш допускались к больным, а при посещении их радовались тому, что с помощью стетоскопа могли уже отличить систолические шумы от диастолических, а Агнеш уже участвовала в исследованиях сердца, наблюдала нарушения кровообращения. Она умела делать внутривенные вливания -правда, волновалась при этом гораздо больше, чем больной.
Случалось, и не раз, что для сна ей оставалось всего два-три часа, а иногда еще меньше. Яни даже ругал ее за это. Правда, Яни видел только усталость Агнеш, темные круги у нее под глазами, но не замечал того, что сам занимается и работает ночи напролет и уже на ногах не стоит. Но теперь так жили все. Общественные и личные интересы слились воедино: оборудовать полуразрушенные дома под общежития,
