то ли посмеялась. Сила не стал сопротивляться. Присел, растрепал и так распущенные волосы, упавшие на спину, руки и грудь русой волной с заметной проседью. Бабуля взяла гребень.
Сила и не помнил, когда ему в последний раз волосы заплетали. Кажется то было в одном из походов, в их отряде затесалась девушка, не так уж и красива чтоб, но очень добрая душа. Так она плела всем. Плела и пела, и как-то хорошо на душе становилось. И не ведьмой была, а простой бледной колдуньей. Плела хорошо, тонкие пальчики прохаживались по гриве, будто перебирая каждую волосинку, массировали голову и только потом начинали плести. Стыдно, но Сила не помнил, как звали её. Ранили как-то, Лучезар еле успел залатать ей дыры в груди, удержать головку, что повисла на коже и сохранить ей жизнь. После этого оставили её в ближайшем городке, хотя она просилась дальше с ними. Но дальше их ждал древний город, а в том городе, помимо засевшей мелкой хвори, нашлось три Греха. Хорошо, что она не пошла. Может сейчас где плетёт своему мужу косы и забыть забыла про них, как, впрочем, и они про неё.
У бабули были старческие скрюченные страшные пальцы. Они дрожали и сама бабуля слегка подрагивала от старости. Но она стояла за спиной у Медведя, хрупкая и маленькая, крепко держала деревянный гребень с выжженными на нём символами и чесала сверху вниз — мягко и плавно, будто и не коклатился тяжёлый, уже не такой густой, но ещё добрый волос Могильщика.
— Дорога будет у тебя долгая, Медведушка, — вдруг заговорила бабуля, откладывая гребень и разглаживая длину волос уже ладонями. — Дальняя. Опасная. Витая-перевитая, Медведушка.
Бабуля взяла лежавший на кровати красный толстый шнурок — хлопковую нить скрученную из нескольких нитей. Затем поддела пальцами немного волос и принялась вплетать шнурок, продолжая уже шептать. Она сплетала шнурок с волосами, иногда затягивая узлы. Затем остановилась, с трудом взяла из чашки гранитную бусину, начала вдевать в шнурок:
— Может весна придёт, а ты будешь всё в дороге, а может и лето. И будешь в дороге любоваться цветами, но даже мои глаза, Медведушка, не видят когда закончится твоя дорога и к чему она приведёт.
Потом вновь зашептала, продолжая вплетать шнур и вязать на нём узлы.
Сила не стал спрашивать у старушки ничего: ни про сына, ни про бога, ни про Кощея, ни про упырят… Меньше знаешь, больше спишь, а слетевшие с языка слова, не перепишешь уже никак. А если не сказать, так может и дорога свернёт куда прочь от опасности. К чему будить лихо, пока оно тихо. Ведьма же сама знает, что можно говорить, а чего нельзя. Поэтому Сила и молчал.
— Встретятся тебе на пути хорошие люди и плохие люди, — через некоторое время заговорила бабуля, беря белый шнурок, с уже вдетыми в него деревянными бусинами и стянутый в узелки. — Хороших людей будешь оберегать, плохих спроваживать. Опасность от себя отгораживать, дорогих сердцу людей сохранять. Дорога, Медведушка, она такая, никогда не бывает прямая, никогда не бывает ровная, никогда не бывает сладкая…
На этом бабуся снова зашептала, заплетая новую косичку, кривую, уродливую, но защитную.
— Сымать не надо, Медведушка, — вновь прохрипела старушка, беря в руки другой шнурок, чуть тоньше тех двух. Он был переплетён с узкой лентой из рогожи, на нём было три узла. — Когда надо они защитят тебя. Не гонись за потерей. Они своё дело сделают и более тебе не нужными будут. Пусчай сгорят и стлеют на тебе, останутся клочками там, где упадут. В землю уйдут…
И опять стала плести, пришёптывая. На этот раз чуть тише обычного, будто боясь, что кто-то услышит. На самом деле шептуны ведьмачей были разными. Кто-то шептал громко, кто-то тихо, кто-то хрипло, а кто-то одними губами. Шептали они неясные слова и звуки, которые сами не могли разобрать. Шептуны шли откуда-то изнутри. Шептуны были их силой. Они наполняли ворожбой нити и верёвки, ленты и вышивки. Это их оружие, которое несло, как проклятие, так и порчу, как лечебные свойства, так и защитные. Хороший ведьмачей мог побороть и Греха, и хорошего колдуна.
Вот бабушка взяла с кровати вышитую синими нитями алую льняную ленту и вновь взялась за работу. Она продолжала бормотать, и Сила слушал её. Голос старушки пусть и был скрипучим, однако проникал глубоко, навевал сон и Медведю становилось хорошо. После алой ленточки, бабуля вплела синюю ленту с вышитыми на ней красными нитками символами. А потом и вязанную ленту из овечьей шерсти. И сине-грязный шнур, полностью затянутый красивыми узлами. Медведь знал, что такие крупные узоры получаются, когда их плетут из нескольких шнурков. Это был финальный, он собрал все их в один хвост на затылке, оставив часть волос распущенных по спине. Стянул в уродливую, перекошенную косу, затянулся ещё одним узлом и упал длинными концами до лопаток. В этом шнуре была основная сила защиты от яда демонов. И даже от проклятия ведьмачеев.
— Ну вот и всё, — сказала бабушка, и Сила поднялся, повернувшись к ней. Она взяла его ладонями за лицо, посмотрела внимательно, будто латала ему рану на морде, потом довольно проговорила: — Ах, хорош. Мне бы лет сто минус, я б тебя, мой хороший, в своей кровати рядом с собой бы на все ноченьки уложила, — затем хрюкнула.
— Да ну тебя, — буркнул Сила, ощущая, как краснеет, начиная от пальцев на ногах до кончиков ушей. Старушка отпустила его лицо, потрепала по бороде и громко рассмеялась.
Медведь хмыкнул. Да уж, ранее ему никто, кроме матери, не говорил о том, как он хорош и красив. Оно и понятно, для мамы все её дети то принцы, то принцессы, а для людей, морда, что просит бревна, это значит, та самая морда, что просит бревна. И ничего тут с этим не поделаешь.
— Прими мою благодарность, бабушка, — Сила чуть склонился. А старушка махнула рукой.
— Ступай, богатырь, с миром. И пусть дорога перед тобой стелится. И ничего мне больше не неси. Это моя доброта к тебе, сынок Медведушка.
Сила ещё раз поклонился и обнял старушку. Она несуразно похлопала его по могучей спине, и он вышел прочь. Некоторое время стоял на месте, а потом глянул в зеркало. На него посмотрел бородатый мужик. И чудным образом шрам на лице пропал, а борода сравнялась, но подправить всё равно надо бы. Однако так его ещё никто не заплетал. Накрутила бабуля знатно. Даже с бутылкой не разобрать.
Оторвавшись от своего созерцания,
