от ожидания продолжения “банкета”. – Что дальше? Зачем я здесь? Что вы хотите от моего отца и Макса?
– Много будешь знать, скоро состаришься! Хотя нет, уйдешь из жизни молодой и красивой. —Если на свете существовала преисподняя, то его смех был прямиком оттуда. – Ничего личного, Кира, Макс пострадает, погорюет, похоронит тебя с почестями и, как миленький, женится на другой. Если ради матери он бросил любовь своей жизни, то ради единственной сестры сделает все. Такой уж он у меня родился, за семью на все готов пойти.
– А он точно ваш сын? Для вас-то семья расходный материал, в отличие от Макса, – я не знала зачем, но тянула время, отвлекая его разговорами и рассматривая комнату в поисках хоть чего-нибудь, что могло мне помочь.
– Мой он, я сделал тест на отцовство, как только он родился. Доверяй, но проверяй, знаешь. Я всегда на шаг впереди. А ты эликсир бесстрашия хлебнула что ли? – Он поставил стакан на стол, затушил сигарету о пепельницу, подошел вразвалку ко мне и схватил ледяными руками за подбородок, с силой сжав его. – Как только твой папочка выполнит мои условия и люди, которым я уже подкинул немного денег, свалят из моего города со своей проверкой, начнется самое интересное. Рассказать, что я придумал?
Я молча кивнула, по привычке задержав дыхание, чтобы не дышать одним воздухом с неприятным мне человеком, и усмехнулась сама себе. Я всю жизнь боялась подхватить какую-то заразу и умереть от коварных микробов, не подозревая, что опасаться нужно зверей в человеческом обличье. И уж точно я и представить не могла, что последним, кого я увижу, будет отец Макса.
– Твоего принципиального вояку с позором выпнут из части за взятки и доведение до самоубийства честного завхоза. На его место придет мой человек. А твоего папашу посадят, устроив показательную порку. Я прославлю его на всю страну, – его безумное лицо стало багровым и покрылось капельками пота, я дернулась, но он еще крепче сжал меня, захватив мерзкими пальцами и щеки. – Мы могли договориться, жил бы и радовался, обеспечив себе безбедную старость, но нет, он же принципиальный. С такими, как он, нужно прощаться сразу. Прости, малышка, но ты мне тоже не нужна. У меня большие планы на сына, а с тобой его на привязь не посадишь, все время будет срываться. Ты просто пропадёшь без вести. Нет тела, нет дела. Не подкопаются! И в части я все утрясу, куплю всех. Даже твой дядя Женя не поможет.
У меня было столько внутри ненависти к нему за Макса, за себя, за папу, что если бы не связанные руки, я вцепилась бы ему в глотку. Пока же я только неуклюжими рывками пыталась отодвинуть от него стул подальше.
– А ты красивая, даже жалко лишать себя такого товара. Не зря Макс на тебя запал, проверим, что ему так приглянулось, – он до боли сжал мою грудь, продолжая удерживать лицо, а я выдала то, что не ожидала от себя: со всей силы плюнула ему в лицо и вскочила вместе со стулом на ноги, повалив обескураженного Булатова и, оказавшись сверху, вцепилась зубами в его щеку и прокусила ее до крови, вкус которой тошнотворно попал в мой рот. – Ах, ты, сука!
Он скинул меня с себя и схватился за щеку. Я кое-как поднялась на ноги, не зная, что делать дальше. Но Булатов решил за меня. Я почувствовала оглушающий удар по лицу и потеряла сознание.
Я не знала, сколько была в отключке, но резко пришла в себя, не узнав собственный крик от дикой боли по всему телу, особенно на лице, которое зажали словно тисками. Я пыталась вырваться, увидев над лицом одного из людей Булатова, он держал мне голову потными руками, и чокнутого папашу Макса с окровавленным ножом в руках. От ужаса и боли на лбу, с которого что—то текло по глазам и щекам я заорала нечеловеческим голосом и начала извиваться, но мое тело не слушалось меня. Мои руки и ноги, привязанные к кровати, свело от напряжения и резкой боли от впившихся веревок.
– Шлюхам шлюшье лицо, – он довольный бросил нож на пол, а я продолжала корчиться от боли. Лоб горел огнем. – Санек, дальше я сам. Теперь не убежит.
Он смотрел на меня, вытирая окровавленные руки о штаны, а потом начал расстегивать ремень и тогда я начала вырываться с новой силой.
– Нет, нет, умоляю, не оставляйте меня с ним, прошу, лучше сразу убейте, но только не это, умоляю, – я взывала к милосердию Санька, на лице которого застыл ужас, но я видела, что он ничего не сделает. Он молча оставил меня на растерзание зверю.
– Обожаю потаскух сына, – он начал сдирать с меня одежду, сминать своими руками мое тело, а я продолжала орать, пока не начала вновь отключаться.
Мой взгляд поплыл, а до слуха донеслась какая-то возня, грохот и стрельба. У меня начались галлюцинации. А может я уже умерла? В комнату ворвались люди с оружием и повалили Булатова. Меня развязали и подхватили на руки. Кто-то что-то кричал. Меня вынесли на улицу. Мне было холодно. Очень холодно. Как сквозь сон я чувствовала на лице хлопья снега. Он искрился словно гирлянда на елке. Интересно, на небесах празднуют новый год? В мире жестоких злых людей уже наступала предпраздничная суета. Я улыбалась от мыслей, что мои мучения закончились.
Откуда-то сверху я увидела искаженное от ужаса лицо Макса. Он забрал меня на руки, что—то шептал мне, прижимая к груди. На мои щеки начал капать дождь. Разве зимой бывает дождь? Макс продолжал что-то говорить, но я не понимала ни слова, его лицо становилось смазанным, покрытым дымкой, а я уплывала от него все дальше и дальше.
23.9
Голова пульсировала болью. В ушах звенело. Глаза не слушались и отказывались открываться. В носу стоял запах медикаментов. Когда мне удалось разлепить веки, я увидела белый потолок с множеством лампочек. Опустила взгляд ниже – белые стены, белые двери. Повернула голову и наткнулась на Макса, сидящего в неестественной позе на стуле, я вскрикнула от очередного разряда в голове, и он внезапно подскочил, сжав кулаки и бросившись ко мне.
– Кира, ты в больнице, не пугайся, теперь ты в безопасности, – я что спала несколько лет, почему Макс так выглядит? На лбу залегла неровная борозда, щеки осунулись, а глаза стали мутно-желто-красного цвета. Я за доли секунды просканировала взглядом родное лицо и вопросительно уставилась на него. В горле все пересохло.
– Воды, –
