глядя ей в глаза.
– Кот! Ты сдурел?! – задыхается Любимова от неожиданности, пытаясь отстраниться, потому что я стою между ее ног, а наши тела слишком близко. Перехватываю ее запястья.
Молчит. Дышим оба тяжело.
Втягиваю воздух так глубоко, что в лёгкие забивается запах цветочных духов Любимовой. Легкий, а пьянит, будто я закисью азота дышу. И я понимаю, что сейчас я уже не столько зол, сколько неожиданно возбужден. И, кажется, Любимова это почувствовала, потому что напряжена как пружина, а ее лицо и шея покрываются пунцовыми пятнами.
Отпускаю ее руки. Отшатываюсь, в шоке от своей реакции. Люба тут же сводит колени, глядя на меня волком. Сбоку раздается грохот стула и истеричный протяжный вой Катюли.
Мы подпрыгиваем одновременно и бросаемся к Кате, которая кувыркнулась на пол вместе со стулом. Подхватываю ее на руки.
– Ма-ма! – заходится она плачем, а на ее лбу наливается шишка.
– Катюль, – морщусь и сам чувствую фантомную боль от удара. – Маленькая моя, прости нас.
Дую на шишку.
– ТЕБЯ! – внезапно взрывается Любимка. – Тебя, Тимур АЛЕКСЕЕВИЧ! Потому что никаких НАС нет. Есть ТЫ со своими заскоками и Я с попытками тебе хоть как-то помочь!
– Все сказала? – припечатываю ее взглядом.
Катя начинает рыдать с новой силой. Пританцовываю, покачивая ее.
В дверь раздается стук и она распахивается. Оборачиваемся.
– Ребят, у вас все нормально? – аккуратно заглядывает Артем.
– Нормально, – рычит Люба, выглядывая из-за меня. – Разводимся!
– Любимова! – рявкаю.
– Ма-ма, – всхлипывает Катюля.
– Так, что тут происходит? – раздается из коридора бас генерала.
Стону в воздух, запрокинув голову.
Николаю Егоровичу хватает секунды, чтобы оценить обстановку. Он тут же направляется к нам и тянет руки к Кате.
– Хороши родители. Вам не только ребенка, вам рыбок доверять нельзя. – забирает у меня Катюлю и, поглаживая ее по голове, уходит. – Сегодня у меня и тети Тани останешься, а завтра нормальных родителей тебе начнем искать.
– А мы? – забыв про то, что “никаких нас нет”, возмущается Любимова.
– А вы работайте. Проку больше.
Когда дверь захлопывается, смотрю на Любимову, и мы сверлим друг друга глазами пару секунд.
Вздохнув, поднимаю пакет с едой с пола, выставляю на стол порцию Любы и ухожу.
16. Диверсия
Стучусь к генералу. Когда он разрешает войти, открываю дверь и молча захожу внутрь.
Они с Катей стоят возле окна и что-то в нем разглядывают.
– Ма-ма, – оборачивается ко мне Катюля. Ее маленькая мордашка припухла от недавних слез, но губы растягиваются в улыбке. На лбу красуется синяк.
– Николай Егорович, мне нужно ее покормить. – смотрю на начальника хмуро.
Он лишь вздыхает и переводит взгляд на Катю.
– Ма-ма, – смотрит она на него и показывает на меня пальчиком.
– Иди, – отпускает ее генерал, и Катя бежит ко мне.
Спотыкается, а я едва не ловлю инфаркт. К счастью, у малышки получается удержать равновесие. Подхватываю ее на руки и выношу из кабинета.
– Есть хочешь? – сажаю Катю на свое кресло и поднимаю газлифт повыше, а затем придвигаю кресло так плотно к столу, чтобы она точно не свалилась. – Ам.
– Ам, ам, – тут же отзывается она. – Ма-ма.
– Все верно. Надеюсь, картофельное пюре тебе понравится больше, чем фруктовое. – вздыхаю, садясь рядом и выставляя еду на стол.
Катя смешно вытягивает руку и сжимает и разжимает ладошку, будто требует что-то дать ей.
– Скажи: “дай”, – смотрю на нее.
– Дя, – выдыхает тихо, а у меня губы непроизвольно растягиваются в улыбке.
Протягиваю Кате кусок белого хлеба. Она перехватывает его в правую руку и снова сжимает кулачок.
– Дя, дя, дя, – смотрит на суп. – Ам. Ма-ма.
– Да ты капец разговорчивая, – усмехаюсь, открываю контейнеры с едой и кормлю своего мамонтенка, разглядывая синяк на лбу.
Катя наяривает и суп, и пюрешку до тех пор, пока не начинает икать.
– Хмм… – смотрю на нее. – Это, похоже, от обжорства? Пошли, погуляем, чтобы утрамбовалось все.
Накидываю куртку и понимаю, что не знаю, где верхняя одежда Катюли. Скорее всего, в кабинете Любы, куда мне совершенно не хочется сейчас возвращаться. Но, деваться некуда.
Постучав, открываю дверь. Любимка сидит, навалившись грудью на стол и что-то лениво листая в телефоне. Хочется съязвить про то, что слово “работать” подразумевает немного иное, но я прикусываю язык, потому что и так настроение – говно.
Люба бросает на меня быстрый взгляд и со вздохом выпрямляется.
– Ма-ма, – показывает на нее пальцем Катя, и теперь уже я спускаю ее с рук и отпускаю к Любимовой.
– Люб, где ее куртка? – уточняю, глядя, как Любимка подхватывает Катюлю на колени и, отталкиваясь ногами, кружит ее в кресле. – Ой, не надо, она только поела.
– Висит в шкафу, Тимур Алексеевич, – бросает холодно, прекращая крутиться.
Замечаю на столе нетронутую еду. В меня тоже не влезло.
Достав куртку, подхожу к ним.
– Пойдем, Катюль, – зову Катю и она послушно перебирается ко мне на руки.
Бросаю взгляд на Любу – отводит глаза.
Ну, пиздец, обида века теперь!
Молча одеваю на Катю куртку и мы уходим.
Спустившись по черной лестнице, выхожу во внутренний двор: тут стоят служебные машины и организовано место для курения, но большинство сотрудников все равно курит на крыльце. Сейчас здесь никого, а я бы еще покурил. Опускаю Катю на землю и беру ее за руку.
– Пойдем, листочки пособираем, – предлагаю и присаживаюсь на корточки возле красно-желтых кленовых листьев. – Смотри, как красиво. А еще ими можно пошуршать.
Встаю и семеню по земле, не отрывая ступней. Листья шуршат под ногами. Оборачиваюсь. Катя, подумав, повторяет за мной как пингвиненок. Усмехаюсь. Бросаю взгляд на окна Любимовой. Пусто.
А на душе тоже пусто и погано.
Меня просто выбило осознание, что у меня встал на Любу. Да, она красивая девушка, но я никогда не воспринимал ее серьезно, больше как какую-нибудь вредную младшую сестру друга. А сейчас понимаю, что, если бы не ребенок с нами в одном кабинете, не факт, что меня бы не понесло дальше.
И я не скажу, что у меня было длительное воздержание. У меня весь тот год, что мы встречаемся с Алиной, ничего подобного не было – мне
