злаками. Наряду с драконом-лун, черепахой-гуй и птицей фэнхуан цилиня причисляли к
сы лин – священным животным. Его отождествляли с желтым драконом Хуанлуном – священным животным Хуанди как правителя Центра.
Если цилинь – главный среди зверей, то фэнхуан (китайский феникс) – главная среди птиц. В «Каталоге гор и морей» говорится, что эта птица похожа на петуха, «пятицветная, с разводами. Узор на ее голове похож на иероглиф дэ (добродетель), на крыльях – на иероглиф ли (благовоспитанность), на груди – на иероглиф жэнь (совершенство), на животе – на иероглиф синь (честность). Когда ее увидят, в Поднебесной наступят спокойствие и мир».
По преданию, фэнхуан и цилинь появились на китайской земле в конце правления Хуанди, что было истолковано как выражение удовольствия Неба его мудростью и справедливостью.
* * *
Подводя итог, можно сказать, что боги Древнего Китая были, по сути, могущественными предками; люди, принося жертвы таким богам, рассчитывали на их помощь и поддержку.
В сочинении эпохи Мин под названием «Полный свод известий о богах трех религий» перечислялись 129 божеств, получившие официальное признание. Исследователи китайского фольклора насчитывают сегодня до 500–600 архаических божеств. Большинство из этих богов имели как бы несколько ликов. Их соотносили в одно и то же время с определенным явлением небесной сферы, историческим лицом и местностью.
Вместе с тем китайский пантеон в его окончательном виде стал результатом «очеловечивания» обожествляемой природы и зооморфных божеств. Это «очеловечивание» – и «обюрокрачивание» – богов традиционно приписывается влиянию конфуцианцев, которые «подменили» мифологию историей (точнее, «праисторией»), преследуя собственные, далеко не всегда благовидные цели.
Однако насколько правомерно такое мнение? Так ли велика «вина» Конфуция и что он, собственно, сделал (если сделал) с древними мифами? Об этом и пойдет речь в следующей главе.
Глава 4. Миф превращается в историю: конфуцианство и мифология
Однажды дева, которой предстояло вскоре стать матерью великого наставника Кунцзы, гуляла по саду и увидела вдруг пред собой загадочного зверя цилиня. Зверь выплюнул из пасти нефритовую табличку, на которой имелась надпись: «Когда династия будет клониться к упадку, родится младенец, ему суждено стать царем без царства». Еще будущая мать увидела во сне черного духа, который предсказал ей, что она родит сына у дуплистой шелковицы. Ближе к родам она пожелала отправиться туда, и в ночь, когда родился младенец, над холмом с шелковицей парили в воздухе два дракона, а с небес лились упоительные звуки и голоса незримых духов пели: «Небеса трепещут от радости при рождении твоего сына!»
Стоило младенцу появиться, как из земли забила чистая теплая вода, и в этом усмотрели знак благосклонности Неба.
Учитель сказал: «Если утром познаешь Дао-Путь, вечером можно умереть»[9].
«Луньюй»
Десятилетия сменялись столетиями, китайское общество развивалось, и вместе с развитием общества развивалась его мифология. Архаические верования постепенно уступали место новым взглядам, в которых было меньше сверхъестественного и больше исторического. Это преображение мифологического Китая принято связывать с именем знаменитого древнего философа Конфуция и с деятельностью его последователей-конфуцианцев.
Конфуцианцы преклонялись перед древностью – образцом и каноном – и одновременно отказывались от нее: согласно конфуцианскому учению, те или иные перводействия совершали не боги и не духи, а «великие предки», такие же люди, как и все прочие, только лучше – благороднее, достойнее, мудрее. Чтобы достичь успеха в том или ином начинании, требовалось следовать примерам, которые дали легендарные предки.
История, согласно Конфуцию и его ученикам, – это не история в привычном современному человеку понимании этого термина, а праистория, то есть рассказ не о том, что было на самом деле, а о том, как было и – по конфуцианским заповедям – как должно быть впредь. Обращение к истории не подразумевало работы с прошлым, которое сохраняется в памяти людей. Конфуцианцы старались воскрешать блаженные времена «Великого единства и Всепроницающей целостности», по сути, времена мифологические, и обряжали тем самым миф в исторические одежды.
Пожалуй, имеется определенное сходство в таком отношении к истории у китайцев эпохи Борющихся царств и у исландцев эпохи раннего Средневековья; для последних история была в одно и то же время фактической и легендарной, реальной и «приукрашенной». Замечательный отечественый скандинавист М. И. Стеблин-Каменский писал, что средневековые исландцы не отделяли исторически достоверный рассказ о прошлом от рассказа о прошлом, щедро приправленного вымыслом. Рассказ о прошлом был для них своего рода «праисторией».
Праистория отличается от истории как таковой прежде всего тем, что она притязает считаться правдой, а не вымыслом, однако при этом воссоздает прошлое как живую действительность, как повседневность, наблюдаемую здесь и сейчас.
Корректнее всего отношение конфуцианцев к архаическим мифам можно, в духе афоризмов «Луньюй», изложить следующим образом: «Подражать богам и духам невозможно, следовать примерам предков – необходимо».
Это утверждение приводит нас к основе конфуцианского учения – к культу предков.
КУЛЬТ ПРЕДКОВ
Конфуцианский культ предков восходит к архаическим временам, когда, собственно, из почитания умерших и развилось почитание предков. Архаическое отношение к предкам, их почитание у конфуцианцев сохранилось, но весь сонм предков получил в учении Конфуция и его последователей «распределение по значимости»: в самом низу находились личные предки конкретного простолюдина, далее шли предки отпрысков знатных родов, далее – предки наследственных аристократов, далее – предки правителя (вана или гуна); согласно трактату «Ли-цзи», или «Описание правил приличия и обрядов», в клане вана имелось семь храмов предков, один посвящался родоначальнику и всем древним предкам, а остальные шесть – ближайшим предшественникам вана, которые делились на чжао (четных) и му (нечетных).
Алтари и храмы были обязательной принадлежностью каждой семьи. Даже беднейшая семья, боковая ветвь главной линии какого-либо рода, располагала алтарем предков на самом видном и почетном месте в доме. Другие семьи, особенно в главной линии рода, обязательно возводили семейные и родовые храмы предков. Если у группы родичей-властителей был общий предок, ему ставили родовой храм. В семье обо всех событиях – о рождении сыновей, браках, болезнях, смертях и так далее – обычно докладывали почитаемому предку, с ним советовались, ему в дни семейных и всеобщих праздников приносили положенные жертвы.
Почитание предков проявлялось и в поклонении их могилам, причем внимание уделялось не только уходу за могилами, но и выбору «правильного» участка для захоронения, поскольку считалось, что «правильное» место благотворно действует на покойников и не менее благотворно сказывается на живых. Могильные земли поэтому считались неприкосновенной собственностью семьи, их нельзя было ни продать, ни заложить.
Хоронили умерших обычно на каком-либо возвышенном месте, при этом старались выбрать холм, очертания которого напоминали бы то или иное священное животное. На могилах совершались жертвоприношения – душе гуй и душе шэнь, улетевшей на небо. Позднее стали считать, что в момент совершения обряда
