хотя бы боевой барабан из кожи зверя Куя, изготовленный по приказу Хуанди для войны с великаном Чию, то есть борьбы порядка с хаосом). Конфуцианцы возвеличили роль музыки, тем более что пентатонный ряд китайской музыки было логично увязать с древним представлением о пяти первоэлементах, сочетание которых рождало гармонию.
Классические китайские ноты – гун, шан, цзяо, чжи и юи; они приблизительно соответствуют европейским до, ре, ми, соль и ля. Каждая из этих нот была связана со стороной света, временем года, цветом, элементом социальной структуры. Так, нота гун олицетворяла правителя, нота шан – чиновников, нота цзяо – простолюдинов, нота чжи – дела правления, а нота юи – животных, растения и камни. При первом чжоуском государе, по преданию, к пентатонному ряду были добавлены две дополнительные ноты.
По «конфуцизированному» мифу, великий предок Хуанди создал музыку, выражавшую всеобщее благоденствие, великий предок Яо – музыку, способствовавшую росту всего живого, а великий предок Шунь сотворил музыку всеобщего согласия.
С точки зрения ритуала музыка считалась его неотъемлемой частью, предназначенной помогать в «исправлении имен», то есть в обуздании стихийности и дикости и в установлении порядка и гармонии. «Правильная», «благородная» музыка содействовала упорядочению мира (то есть миротворению), музыка же «дикая», «неблагородная» разрушала мир, и, чтобы его восстановить, вновь требовалась «правильная» музыка, которая возрождала ритуал, так замыкался круг вечного возвращения.
КУЛЬТ ГРАМОТНОСТИ
Пожалуй, на этом рассказ о вкладе конфуцианства в китайскую мифологию (именно в мифологию, поскольку этический и социально-политический аспекты учения Конфуция, собственно, и превратившие его в «религию вне религии», имеют лишь косвенное отношение к нашей теме) можно было бы закончить, однако он будет неполным, если не остановиться на сугубо конфуцианских культах – культе грамотности в целом и классических сочинений в частности и культе самого Конфуция.
В 221 году до н. э. правитель царства Цинь, объединивший земли Древнего Китая, принял титул Цинь Шихуанди – «первый государь Цинь». При этом правителе произошла крупнейшая катастрофа в истории конфуцианства: придерживавшийся взглядов легистов («законников», которые требовали неукоснительного соблюдения суровых государственных законов), Цинь Шихуанди приказал закопать заживо 460 виднейших конфуцианцев и сжечь все конфуцианские сочинения, а также запретил изучение конфуцианской «ереси».
Тем не менее учение уцелело, и в начале эпохи Хань (с 206 г. до н. э.) приступили к работе по восстановлению утраченных сочинений: разыскивались случайно сохранившиеся копии, записывались со слов стариков заученные ими фрагменты и т. д.
В этой работе, к слову, принимали участие и знаменитые китайские историки Сыма Цянь, автор «Исторических записок», и Бань Гу, автор истории первой династии Хань «Ханьпу». Постепенно сложился канонический корпус конфуцианских текстов, который приобрел окончательный вид уже в эпоху Сун (X–XIII вв.), когда к канону были добавлены в качестве самостоятельных произведений две главы из трактата «Лицзи».
Этот корпус текстов в итоге составили 13 текстов, девять из которых считаются важнейшими, их знание обязательно для всякого образованного человека. Они входят в состав «Четырехкнижия» («Сышу») и «Пятикнижия» («У-цзин»). К текстам «Четырехкнижия» относятся трактаты «Луньюй» и «Мэн-цзы», а также две отдельные главы из трактата «Лицзи» – «Дасюэ» и «Чжунъюн». К «Пятикнижию» причисляют отредактированные будто бы самим Конфуцием «Книгу песен» («Ши-цзин»), «Книгу преданий» («Шу-цзин»), трактат «Лицзи», историческую хронику «Чуньцю» (вместе с комментарием к ней «Цзочжуань»), а также «Книгу перемен» («И-цзин»), причем последнюю включили в состав канона лишь в эпоху Хань.
Кроме того, к числу канонических конфуцианских сочинений принято относить трактаты «Чжоу-ли» и «И-ли», словарь «Эръя» и «Книгу о сяо» («Сяоцзин»). Постепенно все эти сочинения, которые активно изучались в ханьскую эпоху, «обросли» многочисленными комментариями, причем объем комментариев значительно превышает объем самих текстов.
Со временем конфуцианские каноны стали играть в Китае роль единственного источника мудрости на все случаи жизни. Все прочие сочинения, будь то философские трактаты или исторические хроники и своды, признавались второстепенными, хотя никто не отрицал значения содержавшихся в них более или менее ценных и полезных сведений. Даже относительная ценность всех этих второстепенных сочинений измерялась степенью их соответствия тем основным канонам, принципам и изречениям, которые были собраны в главных конфуцианских книгах.
При этом, хотя многие изречения и цитаты из этих книг широко разошлись в народе и даже превратились в поговорки, изучение – и просто чтение – самих текстов оставалось уделом людей как минимум грамотных, поскольку требовало знания древней письменности (гу-вэнь) и понимания древнего стиля. Неудивительно поэтому, что с эпохи Хань чтение и изучение классических канонов обернулось необычайным уважением ко всем, кто был в состоянии их понимать, что и положило начало подлинному культу грамотности и образования.
Фактически культ грамотности в Китае зародился одновременно с конфуцианством. Основы этого учения, как, кстати, и основы даосизма, были сформулированы представителями сословия ши – грамотных «служивых мужей», из которого вышли в большинстве своем китайские философы и духовные просветители, в том числе Конфуций и Лао-цзы.
Ши состояли на государственной службе, подвизались, например, в качестве хранителей амбаров и архивов, занимали другие чиновничьи должности; правители отличали их за умение четко и связно излагать мысли – «неприукрашенные слова»; в период Борющихся царств даже стали считать, что ши известны тайны мироздания и «истинные» способы управления Поднебесной, поэтому престиж сословия и грамотности чрезвычайно возрос. В эпоху Хань образованные люди, занимавшие государственные посты, сделались своего рода «мирскими жрецами», владея различными знаниями и мудростью.
Чиновников, успешно сдавших экзамены на должность, почитали едва ли не как святых, причем это касалось и тех, кто обладал высшей, третьей ученой степенью (цзинь-ши), и тех, кто получал первую, низшую степень – шэнъюань (или сюцай). Все эти люди входили в особое сословие шэнь-ши, которое, собственно, и управляло страной, а благодаря последнему обстоятельству именно образованность и ученая степень представлялись наивысшими ценностями, с каковыми не шли в сравнение ни богатство, ни личная доблесть.
Ученые-чиновники шэнь-ши воспринимались как наследники и хранители великой мудрости конфуцианства, как защитники незыблемых традиций. После смерти их деяния обрастали легендами. Нередко они сами обожествлялись, становились духами – покровителями того города, где прежде управляли. А легенды о добродетельных чиновниках поддерживали в народе культ мудрых и справедливых шэнь-ши.
Конечно, почтительное отношение к носителям и хранителям знания отнюдь не является сугубо китайским явлением, оно известно всем без исключения традиционным обществам, которые чтили жрецов, мудрецов и философов, но, пожалуй, только в конфуцианском Китае сформировался подлинный культ знаний, отправление которого было неразрывно связано с социальной деятельностью.
ОБОЖЕСТВЛЕНИЕ КОНФУЦИЯ
Логичным следствием этого культа стало обожествление самого Конфуция. При этом Конфуций, как писал Арнольд Тойнби, вошел в историю ярчайшим примером того, что нет пророка в своем отечестве: «Потомки оценили по достоинству мудрость наставлений Конфуция и попытались применить их для лечения Китая, но не следует удивляться тому, что поколение, которое отказалось принять эти целебные средства, ввергло себя в катастрофу».
Вскоре после смерти
