у любого человека отвращение к самому себе.
— Вы вообще понимаете, как это звучит? — спросила я.
— Да.
— И вас это не смущает.
— Меня редко смущает то, что необходимо.
Я резко встала.
Стул скрипнул по полу.
— Необходимо? Насильно женить. Изолировать. Запирать в доме. Не подпускать семью. Это у вас все “необходимо”?
Он не сдвинулся с места.
— Сядь.
— Нет.
— Тогда слушай стоя. Но кричать не надо.
Меня затрясло от злости.
— Вы невозможны.
— Уже было.
— Потому что это правда!
— И все же она ничего не меняет.
Я сжала кулаки.
— Знаете, что самое отвратительное? Вы говорите о чужих жизнях как о фигурах на доске. Как будто никто рядом с вами не чувствует боли.
На этот раз что-то дрогнуло в его лице.
Очень быстро. Почти незаметно.
Но я увидела.
И потому продолжила, уже не в силах остановиться:
— Или вы действительно настолько привыкли ломать всех вокруг, что давно перестали замечать, что делаете?
— Хватит.
Тихо.
Низко.
И что-то в этом слове изменилось.
Воздух не сгустился, как обычно. Наоборот — будто похолодел. Резко. До костей.
Я не знала, что именно задело его сильнее: слово “ломать” или намек на боль. Но задело.
— Нет, не хватит, — выдохнула я. — Вы хотите, чтобы я стала частью этого дома? Тогда начните хотя бы с правды.
Он медленно подошел к столу, уперся ладонями в край и посмотрел на меня так, что мне на секунду захотелось сделать шаг назад.
Но я не сделала.
— Правда? — переспросил он. — Хорошо. Правда в том, что, если бы вчера я не женился на тебе немедленно, к вечеру ты была бы мертва или исчезла бы так же, как исчезла та, что должна была стоять на твоем месте.
У меня пересохло во рту.
— Что?..
— Правда в том, что дом Марейн слишком слаб, чтобы тебя защитить. Корона слишком заинтересована, чтобы отпустить. А те, кто хотел этой свадьбы, готовы были принести в жертву любую женщину с подходящей кровью.
Комната словно сжалась.
Я больше не чувствовала раздражения. Только холод.
— Подходящей… кровью?
— Да.
— Что это значит?
— Это значит, — его голос стал еще тише, — что ты не случайно носишь именно это лицо.
Черная линия на моем запястье вспыхнула жаром.
Я резко опустила взгляд на руку.
Метка пульсировала едва заметным темным светом.
— Вы знаете, что она означает, — сказала я.
— Часть.
— Тогда говорите.
Он выпрямился.
— Метка появляется, когда брачная клятва цепляется не только за союз мужа и жены, но и за что-то более старое. За кровь. За долг. За силу рода.
— Моего?
— И твоего, и моего.
У меня по спине пошли мурашки.
— Вы хотите сказать, что наш брак… магически важен?
— Да.
— Тогда почему вы с самого начала делаете вид, будто это обычный политический союз?
— Потому что чем меньше ты понимаешь, тем меньше выдашь.
Я уставилась на него.
— Какая невероятная забота.
— Это не забота. Это расчет.
Честно. Снова чертовски честно.
И от этого его слова воспринимались куда тяжелее, чем если бы он пытался юлить.
Я села обратно.
Медленно. Потому что ноги вдруг стали ватными.
— Хорошо, — сказала я, с трудом собирая мысли. — Допустим. Но почему вы уверены, что можете мне доверять? Вы сами сказали: я не та Эвелина.
— Не уверен.
— Прекрасно.
— Но ты не похожа на подосланную марионетку.
— А на кого похожа?
Он смотрел долго.
Слишком долго.
— На проблему.
Я фыркнула.
— Вот это уже похоже на правду.
На стол легла тишина.
Странная. Натянутая. Почти живая.
Я провела пальцем по краю карты, стараясь не думать о том, что только что услышала. Женщины с подходящей кровью. Старая магия. Исчезновение Эвелины. Брак как нечто большее, чем просто принуждение. Все это было слишком крупно для моего мозга, который еще вчера жил в мире, где максимум опасности — перейти дорогу на красный.
— У вас всегда такой… талант успокаивать? — спросила я, чтобы не сойти с ума от слишком долгой тишины.
— Нет. Иногда я предпочитаю молчать.
— Это заметно.
Он скользнул взглядом по моему лицу. Не резким, не оценивающим — скорее внимательным.
— Ты плохо спала.
Вопроса в его голосе не было. Только констатация.
— Удивительно, правда? После чудесной свадьбы и ночных прогулок к запретным дверям.
— Что ты видела?
Я замерла.
— Что?
— Ночью. У галереи. И после.
Он заметил.
Конечно, заметил.
Этот человек был невыносим.
— С чего вы решили, что я что-то видела?
— Потому что сегодня ты выглядишь не только злой, но и напуганной.
Меня кольнуло это спокойное попадание в цель.
— А если и так?
— Тогда отвечай.
Я молчала.
Очень хотелось не говорить ничего. Не давать ему лишних нитей. Но с другой стороны — если эти видения связаны с меткой, с домом, с Эвелиной, то, возможно, он действительно знает что-то, что мне нужно.
— Я видела… — начала я и осеклась.
— Говори.
— Фрагменты. Как будто чужие воспоминания. Не мои.
Он не перебил.
— Плач. Платье. Чью-то комнату. И записку.
Его взгляд потемнел.
— Записку?
— Да.
— Что именно?
Я сглотнула.
— Там были слова: “Если я исчезну, значит, мне не дали выбора”.
Молчание после моей фразы стало тяжелым.
Кайден медленно опустил взгляд на стол.
Впервые за все это время он выглядел так, будто услышал не просто новость, а подтверждение того, чего боялся.
— Значит, она оставила след, — произнес он почти себе.
— Вы знали?
Он поднял глаза.
— Подозревал.
— И ничего не сделали?
Его лицо стало жестким.
— Не говори о том, чего не знаешь.
Я вспыхнула.
— Тогда объясните!
Он шагнул ко мне.
Не резко. Но так, что расстояние между нами снова стало опасно маленьким.
— Я искал, — сказал он низко. — И продолжаю искать. Но в доме Марейн слишком много тех, кто умеет прятать следы лучше, чем ты можешь себе представить.
Я смотрела на него снизу вверх и вдруг очень ясно поняла: вот сейчас он не врет.
Не играет.
Не манипулирует.
Он действительно искал Эвелину.
Или правду о ней.
И это было неожиданнее всего.
— Почему? — выдохнула я. — Почему вам вообще не все равно, что с ней стало?
На миг в его лице мелькнуло что-то непонятное. Усталое. Опасное. Почти болезненное.
— Потому что я не привык терять то, что должно было оказаться под моей защитой.
У меня сбилось дыхание.
Под моей защитой.
Он сказал это не как собственник. Не как мужчина, требующий. А как человек, для которого потеря — личный провал.
Это не делало его хорошим. Не делало менее жестоким. Но вдруг показывало другую грань. Такую, которую я не ждала увидеть.
— Эвелина боялась вас, — тихо
