Читаем без скачивания Тёмная Лида. Повести и рассказы - Владимир Лидский

дядя Богдан… беспощадность и безжалостность! только так сможем мы избавиться от наследия прошлого, только так установим на Чукотке справедливую власть, которая одна лишь способна освободить порабощённые народы Севера от гнёта мошенников-торговцев и злобных акул иностранного капитализма, – последними словами намекал Мариков на американского миллионера Свенсона и японского предпринимателя Хаяси, известных кровопийц и эксплуататоров; словом сказать, дядя Богдан был разбит в пух и прах, и все его попытки гуманизировать процесс были осмеяны и ошельмованы, более того, Мариков призвал комиссию обратить внимание на известных всем купцов, которые с большим энтузиазмом на протяжении десятилетий беззастенчиво грабили простого человека… тут Михаил сунул пальцы в нагрудный карман своей гимнастёрки, вынул клочок мятой бумаги, расправил его и торжественно зачитал фамилии искупительных жертв, назначенных к закланию: Грушецкий, Желтухин, Малков, Бирич-старший, Бирич-младший и, кстати, для полноты списка – священник села Марково Митрофан Скрипицин, а с ними уже решённые Громов, Толстихин и Суздалин; Струкова, как мы видим, пока что отложили, и, как потом выяснилось, зря… ну, а прочих – к ногтю! всю эту сволочь и контрреволюцию – немедля расстрелять! – сказал Мариков и энергично рубанул рукой табачный дым, напущенный многочисленным собранием; арестованные ранее враги тем временем сидели в дровяном сарае на территории фактории, и скоро к ним добавились купцы, не оценившие вовремя опасность ситуации; спустя час после их ареста к Марикову явилась супруга младшего Бирича Елена с просьбою о муже… что между нею и председателем ревкома там сложилось, наши архивы не доносят, только Елена с того вечера осталась с Мишей, а причину того – разве черти знают; надобно сказать, однако, в этом месте о необычайной красоте Елены, которая ещё в Петропавловске кружила головы гарнизонным офицерам, не говоря уж о купеческом сословии… это была такая женщина, которая составила бы славу любой столице мира, не то что какому-нибудь захолустному улусу: лицо энергичной и одновременно нежной лепки, чистый лоб, точёный нос, губы – соблазнительные и призывные, не оставляющие сомнений в сладости этого плода… глаза! синие с каким-то неуловимым изумрудным по́дливом, бесстыжие и в тот же миг невинные, беззащитные, будто у подростка… волосы цвета пережжённой меди, или, что точнее, абиссинского золота, – светлые, с волшебной рыжей тенью, и светящиеся так же загадочно, как светятся в полутемноте храма цветные витражи, едва пропускающие внутрь последние лучи солнца на закате… в первую минуту Мариков просто онемел и растерянно застыл, глядя на протянутую ради поцелуя руку… её рука, тонкая, прозрачная и не лишённая одновременно некоторой пухлости, украшенная камнями и золотым перстнем с монограммой, приподнялась слегка, как бы понуждая Михаила к действию… он стоял и всё не решался что-то сделать, а Елена насмешливо и снисходительно глядела на него… наконец он нагнулся, повинуясь почти незаметному призыву, и прикоснулся губами к нежной коже, – она пахла сиренью и замшей только что стянутой перчатки… про Елену судачили в Ново-Мариинске, будто бы она так вольно вела себя в Петропавловском Порту, что Павел Георгиевич Бирич, отец её супруга, велел сыну убраться на Чукотку, где амурных соблазнов было меньше, а прибыли – неизмеримо больше; таким образом Трифон Павлович, наследник и продолжатель купеческого дела отца, оказался в компании неотёсанных коллег да аборигенов, и жену, разумеется, с собою утащил; тут она несколько притихла, – в таких условиях разве забалуешь? ну, блеснёшь на какой-нибудь купеческой чайной вечеринке, да разве эти люди, пропахшие ворванью и пеньковыми канатами, в состоянии оценить аристократический блеск роскошной дамы, которой место, может быть, в Париже или, скажем, в Петергофе? а Павлу Георгиевичу и нужды нет, у него своя забота, потому как покинуть Петропавловск решил он в восемнадцатом году, прослышав о событиях на материке, – чуял, видать, старый лис, запах жареного да палёного, потому и подъехал тоже поскорей к Аляске, чтобы в случае чего вильнуть хвостом, ведь капитальцы он на всякий случай давно уж в Америку увёл… и вот причудливый рок разворачивается каким-то странным образом и корректирует, в общем-то, сложившиеся судьбы, которым назначены были альтернативные дороги: Елена блистала бы в свете, выбившись, что называется, в высшие слои, – благодаря немалым деньгам папеньки, – ставила бы Трифону рога, принимая дорогие подарки от высокопоставленных особ, родила бы со временем детей, может быть, даже и от незнаемых отцов, и угомонилась бы, надо думать, к сорока своим годам… а Мариков – вместо того, чтобы лежать голым в вечной мерзлоте, вполне мог бы остаться до конца дней своих каким-нибудь слесарем вагоноремонтного завода и вполне благополучно дожить до семидесятых, а то даже и восьмидесятых, рассказывая пионерам о своих славных революционных достижениях, о том, как героически пострелял Громова-Лубенца, Толстихина, Суздалина и анадырских купцов, установил на Чукотке власть Советов и дал возможность солнцу свободы воссиять, как говорится, над суровым северным районом… когда спустя полвека тело его, вовсе нетронутое временем, извлекли из рыбной ямы, вырубленной в вечной мерзлоте, он предстал перед потомками во всей красе и с золотым перстнем на иссохшем пальце, – этот перстень носила когда-то его милая Елена и оплатила им, по слухам, жизни своих присных, ну и, разумеется, весьма привлекательные бонусы были предоставлены ею тогда главе чукотского ревкома; поговаривают, впрочем, будто она и в самом деле была увлечена им и отвергла всё принадлежавшее ей с самого рождения, – условности, приличия и даже тех людей, которые, несмотря ни на что, были ей так дороги и которых она, наверное, любила; Миша, к слову, был писаный красавец, и его мужская стать всегда прельщала многочисленных представительниц прекрасного пола, – высокий, стройный, мускулистый, с большими рабочими руками, – с ранней юности оставлял он по себе впечатление благости, доброй порядочности, честности, а лицо его внушало доверие и располагало к себе даже и самого подозрительного собеседника: округлый, но мощный подбородок, волевые, всегда сурово поджатые губы, ухоженные усы, чуть курносый нос и поразительные глаза с едва заметною косинкой, жгучие, горячие, пылающие ненормальным, фанатическим блеском, который женщинам казался огнём страсти… этот человек горел, и кто знал, что внутри него – раскалённые головешки вечной ненависти и закосневшего безумия? – что-то было, надо полагать, в его короткой жизни тёмное, что-то такое, чего не хотел он помнить и что хотел избыть; кипя вожделением, он скомандовал расстрел и приказал привести арестованных на задний двор фактории… но дядя Богдан не терял надежды его остановить, умоляя образумиться и убеждая в том, что люди, которых он хочет отправить к праотцам, по большому-то счёту ни в чём не виноваты… как это не виноваты! – восклицал Мариков, – они ж враги пролетариата, и пусть справедливое возмездие настигнет наконец их преступное сообщество! – погоди, погоди, – всё пытался дядя Богдан, – тогда нужен по крайней мере суд, нужны адвокат, прокурор, может быть, присяжные… – знаешь что? – парировал Мариков, – ты давай-ка брось мне эти буржуазные штучки! вот ты как есть, можно сказать, природный чукча, хотя нация твоя мне так и непонятна, так вот – соплеменники твои, воюя окрестные народы, громя коряков, эскимосов, юкагиров и иных, разве устраивали суд для истребления врагов? какие-такие присяжные? какой-такой адвокат?.. мы по праву сильных расправляемся с противником, и это право дают нам наши гуманные убеждения, состоящие в том, чтобы каждому трудящемуся дать счастье и свободу! – таким образом, жалкий лепет дяди Богдана не смог поколебать партийную совесть председателя чукотского ревкома: Громова, Толстихина, Суздалина и присовокуплённых к ним купцов – кроме, между прочим, Биричей – поставили к стене фактории и в присутствии Марикова, но в отсутствие дяди Богдана, отказавшегося наблюдать экзекуцию, привели приговор в исполнение; Мариков не преминул перед казнью произнести пламенную речь, которою он скрупулёзно расставил все точки над i в отношении злонамеренных врагов: товарищи! – сказал Мариков, обращаясь к членам ревкома и к расстрельной команде, составленной из бывших милиционеров, – товарищи! не для того подымали мы наш карающий революционный меч, чтобы бахвалиться его блистающею красотой, а для того, чтобы сообщить ему движение, которое одно только может очистить наш нарождающийся мир от торгашеской