формулировал короче: «Угорь сам себе соус. Твоя задача его надоумить».
Блюдом из угря будет Кабаяки. Точнее, его походная адаптация: без соевого соуса, мирина и саке, зато с тем, что найдётся в перстне. Лакированный угорь на углях. Из той самой сердцевины, где дозревал зародыш ядра.
Я начал с разделки.
«Духовный Кулинар» подсветил под кожей сеть бледных нитей, и я повёл кинжалом вдоль них, а мышечные волокна резал поперёк. Разрез вдоль нитей сберегает силу, а поперёк волокон делает кусок нежным. Кожа у угря вязкая, скользкая, обычный нож елозил бы по ней до вечера. Акватарин вскрыл её одним движением; лезвие даже не замедлилось.
Отруб я взял щедрый, длиной с меня, вместе с участком хребта, куда стекались каналы сгустка. Мясо вокруг сердцевины было темнее прочего и слабо светилось на срезе. Рубиновые жилы мерцали даже после смерти. Один неверный надрез, и вся эта сила уйдёт в песок.
Туша целиком в перстень не помещалась: отцовский склад в своё время проглотил двенадцатиметрового василиска, а угорь тянулся почти на тридцать метров и был куда толще. Такой улов буду трамбовать в хранилище кусками, а для этого тушу сперва надо разделать. Обмыв тушу прибоем, я накрыл её широкими листьями, напитанными духовной энергией: они сберегут мясо лучше любого ледника, а разбирать эти тонны предстояло днями. Кости и обрезь с отруба ушли в котёл.
Котёл, кстати, нашёлся в перстне. Простой, медный, из ресторанных запасов: Густо в своё время настоял, что повар без запасного котла позорит профессию. Я тогда посмеялся. Сегодня мысленно выписал ему премию.
Огонь я развёл на сухих пальмовых листьях, подложив куски жирного плавника, а затем дождался, пока пламя прогорит и под золой останутся красные точки. Рядом, на плоском камне, развернул походный мизанплас: крупная соль, бочонок мёда, кислые красные плоды из старых запасов, щепоть огненной корицы, пучок сушёного дикого чеснока. Полотенце из перстня на плечо. Кухня готова, гости в сборе, шеф трезв. Смена пошла.
Первым я поставил вариться бульон. В котёл легли кости хребта с головной обрезью и пара стеблей дикого чеснока, сверху — вода из ручья на краю пляжа. Пену я снял в три захода. Отвар сперва стал прозрачным, а затем приобрёл янтарный оттенок. Я уваривал его до тягучести. Критерий старый: капля с черпака должна повиснуть и подумать, прежде чем упасть.
В уваренную основу пошли мёд, сок кислых плодов, корица и немного соли. Кислое держит сладкое в узде, а корица греет след. Дождавшись, когда глазурь ляжет на лопатку тёмно-багряным глянцем, я снял её с огня.
Отруб я разделил на широкие пласты в ладонь толщиной. Те, что подальше от сердцевины, отправились в перстень, а сердцевинные легли на решётку из сырых зелёных веток, кожей вниз, над самым краем углей. Дальше началась та часть работы, которую со стороны принимают за безделье: сиди и слушай. Жир закапал на угли.
Ш-Ш-Ш!
Кожа начала стягиваться и шептать. Дождаться, пока жир зашкворчит без вспышек и хлопков, перевернуть, промазать глазурью. Снова перевернуть. Снова промазать.
Солнце тем временем перевалило зенит и покатилось к гряде. Куда-то делись часы. У огня они всегда пропадают первыми.
Слой за слоем глазурь темнела и набирала глянец, мясо белело до жемчужного, а рубиновые жилы в толще пластов медленно отдавали силу. «Духовный Кулинар» показывал это лучше любого окна в духовке: алый сгусток расплетался. Тепло и разрезы вдоль каналов сделали то, чего не смог мой «Разлом». Каналы, сходившиеся к зародышу, раскрылись, и запертая сила потекла по ним в мясо, пропитывая волокно за волокном. Освободить силу удалось только потому, что зародыш не успел стать настоящим ядром: готовое ядро никаким жаром не расплести.
Сейф открывался медленно: вместо отмычек работали жар и шипение жира.
На последнем слое глазури я провёл старый тест: постучал ногтем по коже. Кожа ответила сухим лаковым стуком. Значит, дошла.
Сняв угря с решётки на широкий глянцевый лист вместо блюда, я дал ему выдохнуть положенные минуты и разрезал. Срез заблестел. Сок вышел светлый, с розовой искрой, мясо держало форму и дрожало.
Подача вышла скромной: лист, кусок угря, полоска глазури и щепотка соли по краю. Ресторанный критик поставил бы мне на вид отсутствие приборов и приличных штанов. Ресторанного критика сюда тащили бы три недели на перекладных, так что обошлись без него.
Первый кусок я взял руками, по-рыбацки.
Кожа хрустнула, а тонкая глазурь осыпалась хрупкими лакированными осколками. Под ней подалось мясо, жирное, сладковатое, с дымом от углей, с кислым эхом глазури; сок побежал по пальцам и обжёг подушечки. На вкус угорь был чище речного собрата из прошлой жизни: только вода и сила. Глазурь уходила первой, оставляя после себя дым, а последней, уже на выдохе, догоняла огненная корица. Прикрыв глаза, я на секунду забыл про моря и ступени.
Вот зараза, хорошо.
Жаль было одного: есть такое в одиночку почти преступление. Ксения уже тянула бы руку за второй порцией, Густо обозвал бы решётку из веток варварством и тут же потребовал рецепт глазури, Рид принял бы свой кусок с видом одолжения, а Дина попросту легла бы рядом с хвостом и решила вопрос радикально. Ничего. Отрубов в этой туше хватит на всех, а дорогу домой я найду.
А потом сила добралась до желудка, и меня накрыло.
Адский жар поднялся широкой волной от пояса вверх и разделился надвое. Водная доля пошла привычным путём: растеклась по каналам, смазала ломоту, тонкой струйкой подпитала лужу резерва. Алая сила миновала вместилище и сама притянулась к багровой туче.
В Звёздном Море красное облако дрогнуло и начало набухать. Оно втягивало мелкие клочья багрового пара, глоток за глотком. Система наконец соизволила подать голос.
Поздравляем!
Вы поглотили сильный ингредиент водной стихии. Эффективность системных навыков увеличена на 0,01%…
0,02%…
0,03%…
О, что-то новенькое! Вот только про облако Система опять смолчала. Проценты за рыбу выписала, а багровую тучу в полнеба разглядеть в упор отказалась. Бездушная программа с избирательным зрением.
Я ел дальше, кусок за куском, без спешки, слушая прибой. После боя желудок требовал своё: два пласта в ладонь толщиной ушли в меня без остатка, а рука уже потянулась за добавкой. Где-то на середине третьего пласта ломота в каналах растворилась совсем, а тепло стало таким плотным, что я вспотел, сидя в тени. Облако над Морем росло и тяжелело. Затылок покалывало: багровая масса созрела и вот-вот обрушится в Море.
Доел я в полной тишине. Вытер руки
