погубить! Пробудись!
Удаганка сделала глоток молока и выплеснула его в огонь. Пламя взревело, взметнувшись на несколько метров.
— Хозяйка Реки, вечная сестра, дух-щука! — продолжала девушка, и ее голос становился все сильнее. — Ты, чья чешуя — это рябь на воде, а молчание — мудрость глубин! Твою воду хотят отравить, твоих детей хотят погубить! Пробудись!
Кейта снова выплеснула молоко в огонь.
— Дух Неба, вечный сокол! Дух Камня, спящий старейшина! Все вы, старшие иччи, что помнят, как рождался этот мир! — кричала предводительница племени, и по ее щекам текли слезы, но не от горя, а от напряжения. — Враг пришел не ко мне, он пришел к вам! Он хочет сжечь ваш дом, отравить вашу кровь, погубить ваших детей! Я, Кейта, дочь Великой Матери, наследница этого леса, я не прошу, а требую! Пробудитесь! Встаньте рядом со мной и защитите свой дом!
Кейта опрокинула остатки молока в огонь. И в этот момент купол над головами лесного племени, который уже, казалось, готов был разлететься на тысячи осколков, не просто треснул. Он с оглушительным грохотом рухнул. Но на его месте не образовалась пустота. В тот же миг из-под земли, с треском ломая мерзлую почву, вырвались гигантские, узловатые корни, оплетая частокол живой, непробиваемой стеной. Из леса донесся такой яростный, могучий рев, что у степняков, уже буквально обивающих пороги айыла, заледенела кровь в жилах. А над лагерем, в небе, закружили сотни птиц, которые сбились в одну огромную, живую тучу, готовую ринуться вниз.
Лесные духи проснулись, и они были в ярости. Они ответили на зов своей Дочери. Кейта стояла посреди всего этого, тяжело дыша, чувствуя, как древняя, необузданная сила леса течет через нее. Она была сейчас не простой девушкой, а волей леса, готового защищать себя до последнего вздоха.
— Пусть идут, — прошептала удаганка. — Мы готовы.
Когда магический купол рухнул, Бату, наблюдавший за этим издалека, издал торжествующий, гортанный крик.
— Их защита пала! Вперед! Растоптать лесных червей!
Сотня лучших воинов орды, разъяренных долгой осадой, пьяных от предвкушения битвы и жаждущих крови, с гиканьем и свистом ринулась в атаку. Земля задрожала под копытами их низкорослых, выносливых коней. Орда лавиной неслась на айыл, ожидая увидеть перед собой лишь хлипкий частокол и горстку напуганных дозорных. Они были готовы к быстрой и легкой победе, к богатой добыче и славе.
Но их встретило нечто иное. Едва первый ряд всадников, самые смелые и безрассудные, вырвался на поляну, земля под ними буквально взорвалась. Гигантские, узловатые корни, толщиной с тело человека, покрытые острыми шипами, выстрелили из-под земли, как змеи. Они с треском обвивали ноги лошадей, ломая им кости, и сбрасывали обезумевших от страха всадников на землю, где их тут же опутывали, утаскивая в израненную землю. Те, кто пытался прорваться следом, на полном скаку влетали в густую, колючую стену из терновника и ежевики, что выросла за считанные секунды там, где только что была ровная поляна. Вопли людей и предсмертное ржание лошадей смешались в один кошмарный хор.
Степные воины, обескураженные таким началом, инстинктивно остановились. И в этот момент шаманы племени нанесли второй, еще более страшный удар. Старейшины, стоявшие у сэргэ, начали бить в бубны. Но это был не мирный, ритуальный ритм, а бешеный, боевой грохот, проникавший в самую душу. И с этим грохотом на степняков обрушился морок. Мир перед их глазами исказился, превратившись в персональное чистилище для каждого. Для одних тайга вокруг внезапно превратилась в непроходимое, зловонное болото, из которого тянулись костлявые, зеленые руки утопленников, хватая за стремена. Другие увидели, как небо темнеет, и на них, расправив огненные крылья, пикирует гигантская, призрачная птица, чьи когти были готовы вырвать их сердца. Третьи с ужасом смотрели, как их собственные братья по оружию превращаются в уродливых, рогатых абаасы с горящими глазами. Орда, еще мгновение назад бывшая единой, несокрушимой силой, превратилась в толпу обезумевших от ужаса людей. Они кричали, рубили саблями воздух, отчаянно нападали друг на друга, пытаясь отбиться от собственных кошмаров.
Сама природа, казалось, восстала против захватчиков. С верхушек деревьев, словно по команде, на головы нападающих посыпались целые тучи разъяренных шершней, чей гул был подобен реву бури. Из самой глубокой лесной чащи, с яростным ревом, вышли несколько огромных медведей-шатунов. Их глаза горели неестественным, зеленым огнем, а с клыков капала пена. Они не нападали, а просто стояли на задних лапах по краям поляны, перекрывая пути к отступлению, и одного их вида и рева было достаточно, чтобы посеять в сердцах степняков, не привыкших к таким зверям, первобытный ужас.
Кейта стояла на сторожевой вышке, ее длинные волосы развевались на ветру, который она сама же и призвала. Удаганка не сражалась, как остальные, а дирижировала этой симфонией хаоса, была ее центром, ее сердцем. Девушка указывала рукой, и порыв ураганного ветра, срываясь с ее пальцев, сбивал с ног целый отряд, смешивая коней и людей в одну кучу. Она пристально смотрела, и земля под ногами врагов становилась зыбкой и вязкой, как болотная трясина. Кейта чувствовала каждую ветку, каждый камень, каждый корень как продолжение своего собственного, разгневанного тела. И посреди этого хаоса она услышала голос. Громкий, усиленный какой-то неестественной магией, он пронесся над полем битвы, перекрывая и крики, и рев, и грохот бубнов. Голос старшего сына хана.
— Эй, Дочь Леса! Я к тебе с предложением!
Кейта нашла Бату взглядом. Он стоял на небольшом холме, в стороне от основной битвы, окруженный десятком своих самых верных телохранителей.
— Ты ведь хочешь, чтобы мы не проливали лишней крови сегодня, не так ли? — кричал он, и в его голосе звучала насмешливая, уверенная сила. — Твои фокусы впечатляют, не спорю. Но моих воинов много. Они рано или поздно прорвутся. Так уж и быть, я проявлю милосердие! Всего лишь заберу жителей айыла как пленных. Они станут хорошими рабами. Мне нужна лишь твоя голова! Отдай мне ее добровольно, и я сохраню жизнь твоему народу!
Своей обостренной, божественной сутью, Кейта чувствовала то, что скрывалось за словами. И это были не просто гордыня и жестокость Бату. В его голосе звучали чужие, медовые, издевательские нотки. Нотки Владыки Нижнего мира.
Ну, конечно. Старая марионетка, хан Хулан, оказалась не такой уж пригодной к роли палача, он сломался. И Эрлик, не теряя времени, переключился на его сына. На того, в ком сейчас было больше ярости, больше ненависти, больше жажды власти. И он, судя по всему, заранее это все продумал. Вот почему и так легко отпустил ее из Нижнего мира! Эрлик не просто
