Гарри открывает заднюю дверь, ставит меня
на ноги и крепко держит за руку.
— Сможешь постоять пару минут? — его глаза смотрят на меня так уверенно, что я
могу лишь кивнуть, хотя ноги совсем ватные. — Тебе нельзя садиться после того, как отошли
воды.
Я снова киваю и проглатываю комок в горле, пока слезы стекают по моим щекам.
Гарри двигается к багажнику, но мои ледяные пальцы обвиваются вокруг его
татуированного запястья со шрамами от ожогов.
— Я не могу потерять его, Гарри, — мой голос ломается, и я дрожу всем телом. —
Пожалуйста, не позволь мне потерять его.
Слезы струятся по щекам от острого, как кинжал, страха, пронзающего сердце. Мое
сердце, полное любви к ребенку, от которого избавилась бы любая здравомыслящая женщина.
Но я люблю жизнь, и я не здравомыслящая, раз не смогла. Этот ребенок — мой шанс
на жизнь, полную красок и смеха. На жизнь, где у меня будет цель, а не только мечты.
Гарри обхватывает мои щеки огрубевшими горячими ладонями, и, боже… в его глазах
нет ни грамма паники.
— Я клянусь своей жизнью, что ты не потеряешь его.
И я верю ему так, как никому не верила за всю свою жизнь.
Гарри достает из багажника аптечку и необходимые вещи: плед, пару полотенец и
бутылку чистой воды. Его движения отточенные, почти автоматические.
— Лола, смотри на меня, — он снова ловит мой взгляд, когда аккуратно усаживает
на сиденье. — Схватки через сколько?
— Я… — пытаюсь вспомнить цифры, но боль смывает их, как вода мел. — Часто. Очень
часто.
Он кивает. Одним движением достает из нагрудного кармана рацию и зажимает
кнопку.
— Диспетчер, это Гаррисон Эшфорд. Преждевременные роды. Женщина, двадцать три
года. Срок — тридцать семь недель, укороченная шейка матки, резус-конфликт и низкое
предлежание плода. Мы на старой дороге у мельницы. Нужна бригада. Срочно.
Он отпускает кнопку и возвращается ко мне так, будто мира вокруг больше не
существует. Полагаю, мне нужно поблагодарить бога, что Гарри сегодня должен был заступить на
смену.
— Помощь в пути, — говорит он без ноты дрожи в голосе, пока я пытаюсь осознать,
что этот мужчина только что наизусть пересказал все мои беременные штучки. — Но ребенок,
похоже, решил не ждать.
Как будто в подтверждение его слов меня пронзает такая боль, что я громко кричу,
не сдерживаясь и не думая о приличиях. Гарри тут же склоняется надо мной и обхватывает мои
плечи.
— Дыши. Вот так. Со мной. — он дышит медленно и глубоко, и я цепляюсь за этот
ритм, как за спасательный круг. — Ты делаешь все правильно. Ты сильная. Слышишь?
Я хочу сказать, что не сильная. Что мне страшно. Что я не так представляла этот
момент. И я совсем не хочу, чтобы он принимал мои роды, потому что… ну, потому что!
Но тело решает за меня снова и снова закручивая живот в тугой канат адской боли.
Я теряюсь во времени, но стараюсь сконцентрироваться на размеренном счете, который Гарри
шепчет мне на ухо. Мы переживаем около десяти схваток подряд. И я понимаю, что…
— Гарри… — выдыхаю я. — Я рожаю!
Лицо Гарри меняется. И снова это не страх, а сосредоточенность. Он опускается
ниже, быстро, но осторожно. Сняв с меня обувь и новые джинсы для беременных, которые я
купила только вчера, он раздвигает мои ноги и смотрит на меня.
— Хорошо. Лола, сейчас будет потуга. Когда скажу — тужься. Не раньше. Смотри на
меня.
Я киваю, слезы катятся по щекам и тут же теряются в мокрых прядях волос. Пока я
пытаюсь осознать, что мужчина, которого я знаю с детства, собирается посмотреть мне между
ног и достать моего ребенка, Гарри снимает с себя куртку с футболкой и обрабатывает
антисептиком руки по локоть.
Вау… это… либо я умерла и попала в рай, либо у Гарри охрененный пресс, как у
моих книжных мужиков. А эти татуировки, украшающие грудь и руки? Матерь божья, проанализирую
это, когда рожу.
— Сейчас. Давай.
Я кричу. Мир сужается до боли, дыхания и его голоса. Я тужусь, как будто от
этого зависит вся вселенная. Наверное, так и есть.
— Отлично. Еще раз. Ты справляешься.
Я всхлипываю и сжимаю в ладони его руку, упирающуюся в сиденье рядом с моим
бедром.
— Это так странно, — бормочу в истерике, когда потуга отступает на мгновение.
— Да, — в его голосе вдруг появляется что-то мягкое и теплое. — Не так я себе
представлял… — он прочищает голос. — Не важно. Продолжай, Лолс.
Еще одна потуга, и вдруг все становится… иначе. Боль не исчезает, но отступает,
словно уступает место чему-то большему.
— Хорошая девочка, — воркует он ласковым тоном, снимая тяжелый страх с моих
плеч. — Еще чуть-чуть, Лола. Последний раз. Давай.
Я собираю в себе все — злость, одиночество, целый год страха и огромную любовь к
моему сыну — и толкаю куда-то вперед.
И потом раздается крик.
Громкий. Настоящий. И живой.
Я задыхаюсь, не сразу понимая, что это не я.
— Он… — голос Гарри дрожит. Впервые в нем слышится что-то неуверенное и оченьхрупкое. — Он родился.
Он осторожно поднимает маленькое, скользкое, теплое существо и кладет мне на
грудь. Мой сын.
Только мой.
Я смотрю на него — сморщенного, красного, орущего на весь этот чертов снежный
апрель — и вдруг чувствую, как что-то внутри меня окончательно встает на место.
— Привет, — шепчу я, прижимая его к себе. Мои слезы касаются его бархатных щек.
— Я очень тебя ждала. Ты все-таки не послушал тетю Мию.
Он замолкает. Его пальчики сжимаются, цепляясь за мою кожу. Малыш такой теплый,
несмотря на холод вокруг. Он такой… светлый, сияющий, как капля росы в утреннем весеннем
солнце.
Гарри нависает рядом, весь в крови, покрывающей его кожу с мурашками, и смотрит
на нас так, будто видит чудо.
— Ты справилась, — говорит он тихо. — Вы оба.
Вдалеке наконец раздаются сирены, а я поднимаю взгляд на человека, который
первым взял моего сына на руки.
— Эйприл. Лео Эйприл Эванс.
Ведь нужно придерживаться пожарного календаря.
Глава 1. Гарри
Ноябрь
Я любил ее.
Я любил ее, когда мне было пять, а она только родилась. Это кажется немыслимым,
но мое детское сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда я впервые увидел ее.
Я любил ее, когда мне исполнилось пятнадцать, а ей всего десять. Любовь тогда не
имела плотских очертаний, а представляла собой нить, которая тянулась от моей души к ее.
Я любил ее в двадцать, когда в пятнадцать лет ее впервые поцеловал одноклассник.
