class="p1">Я любил ее в двадцать один, когда умерла мама, а она испекла кексы с черникой,
потому что это, по ее словам, избавляет от боли хотя бы на два укуса.
Я любил ее в ее восемнадцать с влюбленным взглядом, направленным на моего друга.
Я любил ее в двадцать четыре, когда умер отец и мой мир рухнул, а она обняла
меня так крепко, что невозможно было дышать.
Я любил ее в двадцать пять и в ее двадцатилетие, на которое подарил
лимитированное издание ее любимой книги.
Я любил ее, когда первым увидел ее ребенка.
Я не помню дня, когда не любил ее.
— С днем рождения, Лолс, — шепчу я в волосы, пахнущие клубникой и сладостью
детской присыпки. — Тебе уже двадцать четыре.
Я люблю ее в ее двадцать четыре, когда она все еще понятия не имеет о моих
чувствах.
Наши объятия крепчают с каждой секундой, пока мои руки отказываются покидать
плечи Лолы, а ее холодные ладони — мою талию.
— Спасибо, что пришел, — говорит она тихо.
Как будто я хоть раз пропустил ее день рождения. Хотя нет, один раз все же не
смог прийти, потому что был прикован к больничной койке.
Между нами разливается тепло, и на мгновение я думаю, что это мое дурацкое
сердце наконец-то разрывается к чертовой матери. Но нет, тепло разливается в буквальном
смысле.
Лола ахает и резко отстраняется. Ее щеки покрываются нежно-розовым румянцем,
соответствующим оттенку ее волос. Я опускаю взгляд и вижу на своей футболке небольшое мокрое
пятно размером… с ее левую грудь.
— О боже, прости, — она проводит рукой по лицу, на котором отражаются следы
недосыпа. — У Лео получился большой перерыв между кормлениями, и мои сиськи просто сходят с
ума.
Я чувствую себя последним подонком, но ничего не могу поделать с тем, что мой
член реагирует на то, чтоее сиськи сходят с ума. Добавьте к этому
мокрое пятно на ее цветастом платье, которое подчеркивает сосок, и я, черт возьми, мертв.
— Все сходят с ума при виде меня, Лолс, — улыбка растягивает мои губы. — Это
нормально.
Она шлепает мне по плечу.
— Нет, не нормально, мы продолжаем попадать в эти странные ситуации, — стонет
она. — Как будто нам мало того, что ты буквально достал из меня ребенка, поэтому нужно
добавить еще и грудное молоко на твой дурацкий пресс.
— Тут я поспорю, — я толкаю ее плечом, когда мы идем по коридору в гостиную. —
Мой пресс идеальный.
Она щипает меня за бок.
— Когда ты успел стать таким самодовольным?
— Я таким родился.
Она фыркает и убегает на второй этаж, чтобы, видимо, переодеться и справиться со
своей грудью. Мой мозг заполняют образы того, как она сжимает ее в своих изящных пальцах, и
я чуть не стону. Посмотрев в потолок и взяв себя в руки, вхожу в гостиную, уже заполненную
людьми, которых я знаю всю свою жизнь.
— Дорогой, что с твоей футболкой? — спрашивает Элла Саммерс, ставшая мне второй
мамой после того, как я остался без семьи. — Сколько раз я говорила, что не стоит ничего
есть, когда ты уже одет? У вас, мужчин, проблемы с меткостью.
— О, Элла, — ухмыляется ее муж Рид, — у меня нет никаких трудностей с меткость.
Он обводит рукой своих детей, которые разражаются стонами и рвотными позывами.
— Рид! — ахает Элла.
Я целую ее в щеку, а потом обнимаю Рида. Эти двое могут быть очень, очень странными, но то, как они любят своих детей и меня, сводит все их причуды
на нет.
— Когда-нибудь настанет день, когда моя семья станет нормальной, — заключает
Марк, откидываясь на спинку дивана.
— Верь в это, — ухмыляется мой лучший друг Томас, поглаживая бедро своей жены
Джеммы, уютно расположившейся у него на коленях.
Эта гостиная слишком мала для всех людей, собравшихся в ней, но мне все же
удается найти одинокий табурет рядом с родителями Лолы.
— Где наша девочка? — спрашивает ее отец, Джеймс Эванс. Он единственный, кто
одет в костюм-тройку. Обычно он надевает его на официальные мероприятия, потому что
должность мэра Флэйминга требует этого. Но, думаю, день рождения дочери тоже входит в число
самых главных торжеств в жизни отца.
— Она… — я опускаю взгляд на пятно грудного молока на своей футболке. — Пошла к
Лео.
— Этот товарищ спит уже три часа, — кивает ее мама, Руби. — Пора вставать, иначе
ночью он опять устроит ей ад.
Как раз в этот момент в широком дверном проеме появляется «наша девочка» в новом
платье с васильковым принтом. Одной рукой она держит Лео, уютно устроившегося на бедре и
склонившего голову на ее плечо.
Боже, она прекрасна.
У меня, как и всегда, пересыхает во рту, когда я отмечаю изящные ключицы и шею с
бледными веснушками, все еще сохранившими тепло ушедшего лета. Стройные ноги с тремя шрамами
на колене, оставшимися после того, как в одиннадцать лет она упала с лошади. Васильковый
цвет платья подчеркивает ее ярко-зеленые глаза, превращая эту девушку в богиню лета.
Лео сонно моргает и тянется своей пухлой ручкой к ее декольте. Лола успевает
перехватить его ладошку до того, как он сожмет грудь.
— Ты только что поел, мистер. Имей совесть.
— Он истинный мужчина, милая, — говорит Руби, делая глоток шампанского.
— Согласна, — кивает Делайла, мама Нила. — Алан до сих пор не имеет совести.
Раздается новая череда ругательств от детей, которые давно не дети, и ворчание
Нила:
— Вы можете хоть раз быть не такими неловкими?
— Что естественно, то не безобразно, сынок, — отец похлопывает его по плечу.
Лола опускает Лео на детский игровой коврик посреди гостиной, где Лили играет со
своей дочерью Джулией. У них парный наряд, состоящий из розовых платьев.
Джулии уже больше года, поэтому неуверенными шагами она ковыляет к Лео и
вцепляется в его светлые вьющиеся волосы.
Мы все шипим, представляя, как это неприятно.
— Джулия Саммерс! — Марк строго, но с нежностью смотрит на дочь. — Ты не можешь
постоянно таскать его за волосы.
Лили хихикает и пытается освободить из мертвой хватки Джулии волосы Лео,
который, к счастью, сохраняет спокойствие лабрадора.
— Она просто всегда берет дело в свои руки.
— Вся в мать, — хмыкает Марк.
Лола опускается на пол рядом с детским ковром, и ее спина оказывается прямо
передо мной. Я ощущаю аромат ее духов, вызывающий мурашки по всему телу. Мягкий изгиб
лопаток манит меня провести по ним кончиками пальцев, но, как и всегда, я сжимаю руку в
кулак и отвожу взгляд.
К черту мою жизнь.
— Боже, почему я родилась в
