локоть и помогаю обрести равновесие. — Хотя не виню тебя, соблазн
велик.
Она хрипло смеется, и мы вновь становится плечом к плечу, охраняя кухонные
шкафы.
— Ты всегда рядом, Гарри, — наконец говорит она, устало кладя голову мне на
плечо. — Спасибо.
Я не говорю ей «пожалуйста» или «не за что». Вообще не говорю ничего, потому что
она озвучила факт. И меня не нужно благодарить за это.
Я всегда рядом, потому что хочу этого. Я всегда рядом, где бы она ни была.
Глава 2. Лола
Март
Я резко закрываю книгу, а потом открываю ее снова и перечитываю последнее
предложение.
Закрываю.
И вновь, черт возьми, открываю.
— Не может быть! — кричу я шепотом в подушку, чтобы не разбудить Лео.
Он ворочается рядом со мной, и я поглаживаю его по переносице указательным
пальцем. Это что-то вроде заклинания для сна. Стоит погладить переносицу, и Лео готов
проспать еще хотя бы минут тридцать, чтобы его сумасшедшая мать дочитала главу.
Я удерживаю одной рукой книгу, а другой продолжаю гладить нежную кожу. Считаю,
что мне нет смысла ложиться спать, если последние недели во время прорезывания зубов Лео
просыпается каждые сорок минут.
Так что, пожалуй, я заглушу усталость тем, что главный герой романа только что
признался нам, чтовообще-то влюбился в героиню с первого взгляда. Это
первая глава от его лица. На девяносто первом проценте книги.
Да вы с ума сошли?
Нельзя такое проворачивать за девять процентов до конца.
Кто запрещает? Я.
Я запрещаю, потому что сейчас мне придется вернуться и посмотреть на его
поступки с совершенно другой стороны.
Так значит, он не просто так при первой встрече заставил ее облизать его
ботинки? Я знала, просто знала, что в этом скрыт какой-то смысл. Ведь после этого он назвал
ее хорошей девочкой. Теперь он видит ее слезы, слизывает их с щеки и говорит, что заставит
ее обидчика копать себе могилу.
Мои щеки горят, а из горла рвется писк, который я сдерживаю с божьей помощью, не
иначе. От чрезмерного напряжения между мной, героями и моей бедной губой, которую я сгрызла
к чертовой матери от волнения, книга выпадает из рук, приземляясь прямо мне на лицо.
— Ауч, — бормочу я, потирая нос, погребенный под обложкой.
Если скосить глаза, то мне все еще видна его последняя реплика: «Я
сожгу ради тебя мир и буду пировать на костях человечества».
Нет, нет, дорогой, только что ты сжег меня.
Я убираю книгу и пытаюсь остудить холодной ладонью лицо, пылающее так сильно,
словно это меня, а не главную героиню, оттрахали в какой-то богом забытой часовне.
Я бы не отказалась, если вы меня спросите.
Лео кряхтит, а потом резко переворачивается на живот и вскидывает голову. На его
лице появляется улыбка, как только он смотрит на меня. Что дети имеют против сна и почему
они так рады пробуждению? Загадка Бермудского треугольника.
— Ну привет, букашка, — бормочу я, перетягивая его к себе на живот. — Идешь на
рекорд. Целых сорок пять минут без пробуждения.
Лео утыкается носом мне в грудь и начинает искать доступ к соску, как какой-то
крот. Я помогаю ему, освобождая грудь и усаживая нас так, чтобы он оседлал меня и обхватил
ручками свой святой источник еды.
Громкое ритмичное причмокивание заполняет тишину комнаты.
— Не спеши, — шепчу я, поглаживая его кучерявую шевелюру.
Где раздобыть бальзам, который сделает мои волосы такими же мягкими?
И я вообще молчу про его ресницы длиной в милю. А эти ярко-голубые глаза? Им бы
позавидовал даже Деймон Сальваторе. А все мы знаем, что у него самые красивые голубые глаза
среди всех мужчин, и масса других достоинств.
Вернемся к моему сыну.
По моемучестному и скромному мнению, он самый красивый
ребенок, который когда-либо рождался на Земле. На других планетах не проверяла. Говорят, там
нет жизни, но мы действительно будем верить тем, кто своими ногами стоял только на Луне?
Лео заканчивает трапезу, я целую его в лоб и похлопываю по спинке до тех пор,
пока не выйдет воздух, которого он наглотался, как одичалый, когда думал, что его мать с
минуты на минуту навечно прекратит грудное вскармливание.
Если честно, это действительно пора сделать.
Только вот я пока что морально не готова к тому, чтобы сын возненавидел меня и
устроил истерику, которую услышала бы вся Монтана.
Говорят, что если дистанцироваться от ребенка во время завершения кормления, то
все происходит легче и безболезненнее, но куда мне дистанцироваться? В другой угол комнаты,
пока он будет орать, а мое сердце — обливаться кровью?
Совесть не позволит мне отдать Лео родителям, а самой попивать мартини (Боже,
как я хочу мартини!) на веранде.
Я была бы дурой, если бы каждый раз отказывалась от помощи, потому что в моей
ситуации без этого не обойтись. Но у меня есть грани, которые я отказываюсь переступать,
даже если мама каждый раз предлагает мне переехать к ним.
Нет. Просто нет.
Это мой ребенок. И мы справляемся.
У нас все замечательно.
И если повторять это каждое утро и каждое ночное пробуждение, то можно
почувствовать себя супермамой. Жаль только без плаща. Я бы выбрала фиолетовый или розовый,
покрытый блестками.
Мне кажется, я бы классно смотрелась в каком-нибудь обтягивающем комбинезоне,
ботфортах, как у Эластики из «Суперсемейки», и блестящем плаще. И с Лео на бедре. Мы бы
спасли этот бренный мир.
Я тянусь к телефону и захожу в чат с подругами под названием, которое я считаю
гениальным. И не потому, что его придумала я.
«Дурка».
Я: Как вы думаете, мне бы пошел плащ?
Черт, еще слишком рано, чтобы мне кто-то ответил.
Появляются две галочки, свидетельствующие о прочтении сообщения. Я улыбаюсь,
этот чат работает как круглосуточный магазин, в котором ты резко захотел купить чипсы в
полночь.
Лили: Типа дождевик?
Мия: Думаю, она о тренере.
Мия: О тренде.
Мия: О тройке.
Мия: Черт побери! Вы поняли.
Я: Да, Мия, о тренче. Не о тренде и не о тройке, но если ты можешь предложить
мне тренера (желательно с поясом Адониса), то я открыта к предложениям *подмигивающий
смайлик*.
Когда каждый участник диалога совершает опечатки в каждом слове, словно это
олимпийский вид спорта, учишься понимать сказанное по одной букве.
Я: Я имею в виду блестящий плащ, как у супергероя.
Я: Супергероини.
Лили: Он будет кожаным?
Мия: Может, латекс, как в порно? И нет, у меня нет тренера *рыдающий смайлик*.
Я: Нет,
