он.
Сердце бешено бьется.
— Привет.
— Я голый с Катей Лавровой.
Я смеюсь вслух — это безумие.
— Что вообще происходит?
Он улыбается темнее и опускается между моих ног, устраиваясь так уверенно, будто ему там и место.
— Не знаю… но мне нравится.
Он касается меня, и я почти подпрыгиваю над кроватью. Он удерживает мои бедра, не давая закрыться, и на секунду закрывает глаза, будто ему самому хорошо от этого.
— Так хорошо… — бормочет он.
Я смотрю на него как будто со стороны — где-то между раем и адом. Руки сами уходят в его волосы; они густые, чуть вьются на ощупь.
Он становится грубее, его щетина слегка щекочет кожу; он не дает мне передышки, и у меня выгибается спина.
— Иль… Боже… — вырывается у меня. Я запрокидываю голову. — Поднимайся сюда. Поднимайся… сейчас.
Я приподнимаюсь и тяну его за волосы к себе.
— Илья, сейчас!
Мы смотрим друг на друга, — мои губы дрожат, дыхание сбито, и я вижу на его губах следы моего желания. Как я и представляла.
Он молча опускает меня обратно на матрас, разводит мне ноги, быстро надевает презерватив и становится надо мной. Он поднимает мою ступню, целует и укладывает себе на плечо, потом так же — другую. В этой позе я полностью в его власти.
Мы смотрим друг на друга, и он медленно проводит самым краем там, где я уже не выдерживаю — туда-сюда, снова и снова. Я не могу дышать, ожидая.
Илья опирается руками, держит мои ноги поднятыми и входит совсем немного. Я цепляюсь за него. Он целует меня мягко и двигается дальше, я напрягаюсь. Больно. Неприятно.
Его пальцы сильнее сжимают мои икры, я кладу ладони ему на плечи.
— Илюш… аккуратно, — шепчу я.
Он хмурится.
— Никто меня так не называл.
— Неправда, — шепчу я. — Я только что назвала.
Он усмехается.
— Умница.
Он двигается дальше.
— Ай! — я цепляюсь за него, пальцы впиваются ему в спину.
— Почти… почти, — шепчет он. — Я рядом.
Я морщусь, глаза слезятся.
— Стой, стой… дай минуту.
Он опускается и целует меня — долго, терпеливо; язык переплетается с моим, и я обнимаю его крепко. И именно в этой нежности мое тело наконец отпускает напряжение и принимает его полностью.
Он двигает бедрами, сначала в одну сторону, потом в другую, давая мне привыкнуть. Между нами нарастает жадность, поцелуй становится грубее.
Илья начинает двигаться: выходит, снова входит, снова и снова, пока мне, наконец, не становится легче, пока тело не сдается и не начинает отвечать. Он ускоряется, и кровать стукается о стену.
Его лицо меняется: рот приоткрыт, темные волосы падают на влажный лоб, и я не помню, чтобы видела что-то настолько… неправдоподобно красивое.
Илья Мельников любит так же, как живет: жестко и без оправданий. Я знала, что он будет другим. Я просто не думала, что он будет всем сразу.
Он прикусывает мою шею, ладони держат меня крепче, и от его звуков — от того, как он стонет — у меня темнеет в глазах. Жар.
Господи… Лучшее, что со мной было.
Пальцы ног поджимаются, меня трясет, я сжимаюсь вокруг него.
Он рычит что-то сквозь зубы, попадая точно туда, куда надо.
— Да… — вырывается у него.
Он держится глубже, и меня накрывает — резко, сильно. Я вскрикиваю, и в следующее мгновение чувствую, как его тоже срывает.
Мы смотрим друг на друга, — и вдруг он наклоняется и целует меня неожиданно нежно. Это мягко, честно, слишком интимно для того, что не должно было быть таким. И у меня слетает последняя защита.
— Ты невероятная, Катя Лаврова, — шепчет он.
— Я знаю… правда? — хрипло отвечаю я, обнимая его крепче.
Он улыбается мне в шею.
— Но мне надо проверить еще раз. На всякий случай.
Он переворачивает меня.
— В этот раз я не буду торопиться.
Илья
Я лежу на боку, подпираю голову рукой и смотрю, как Катя спит. Сквозь плотные шторы уже пробивается утренний свет. Чем его больше, тем отчетливее я ее вижу: волосы разметались по подушке, губы чуть надуты, ресницы подрагивают, будто ей снится что-то хорошее.
Она переворачивается на спину, и я впервые вижу ее шею полностью. Теплеет в груди, а потом все резко обрывается. На коже — следы. Едва заметные синяки, отметины от укусов. Я осторожно отодвигаю одеяло ниже и хмурюсь сильнее: на бедрах тоже следы. Четкие. Пальцы.
У меня перед глазами вспыхивает вчерашняя ночь, — как я держал ее, как у меня срывало крышу, как она… отвечала мне так, что я забывал, кто я вообще. И следом приходит неприятное осознание: я перегнул.
Я ложусь обратно и выдыхаю. Давно у меня не было ночи, после которой утром так стыдно и так… голодно одновременно.
Катя шевелится, открывает глаза и улыбается — широко, красиво.
— Привет, — шепчет она.
Я улыбаюсь в ответ, наклоняюсь и целую ее мягко.
— Привет.
Провожу пальцами по ее волосам, убираю прядь со лба. Почему я такой… нежный?
Она притягивает меня к себе и обнимает крепко. И это не выглядит странно. Наоборот, как будто так и должно быть.
Катя отстраняется, убирает мои волосы мне со лба и шепчет, хрипловато:
— Вчера было невероятно.
— Ты невероятная, — отвечаю я и притягиваю ее ближе.
Катя улыбается, прищуривается.
— Он у тебя вообще когда-нибудь успокаивается?
Я моргаю и понимаю, куда она смотрит.
— А… — я чуть отстраняюсь. — Прости. Я просто… не сразу пришел в себя.
Она хватает меня за талию и тянет обратно к себе, не давая сбежать.
— Не извиняйся. Я не жалуюсь.
— Ты будешь жаловаться, когда увидишь свою шею, — говорю я и делаю глаза шире, будто шучу.
Катя сразу тянется к шее.
— Что с ней?
— Там… много следов, — бурчу я.
Она ухмыляется.
— Ты зверь. У меня все тело ноет. Такое ощущение, будто по мне каток проехал.
Мне опять становится тесно в собственном теле. Я наклоняюсь, касаюсь губами ее груди — осторожно, совсем иначе, чем вчера, — и она вздрагивает.
— Я был слишком жестким, — тихо говорю я. — Извини.
— Ты издеваешься? — Катя смотрит прямо. — Это была лучшая ночь в моей жизни.
У меня в голове на секунду происходит сбой.
«Лучшая».
— Ты совсем не такая, какой я тебя представлял, — вырывается у меня.
— Почему? — она улыбается честно, открыто — так, что у меня внутри все переворачивается.
Я сглатываю.
— Я думал, ты будешь играть.
Катя целует меня — медленно, с улыбкой — и задерживается на моих губах.
— А я думала, ты будешь холодным. А ты… теплый. И какой-то…
