в глазах — прямой, живой, без тени сомнения. — Я стою здесь и ты злишься и говоришь что я должен уйти — но сама не уходишь. — Пауза. — Это основание.
Я почувствовала как краснею.
Несправедливо. Совершенно несправедливо.
— Это потому что это моя комната, — сказала я.
— Это потому что ты не хочешь чтобы я уходил, — сказал он.
— Каэль —
— Скажи мне уйти, — сказал он. — Один раз. По-настоящему. Скажи — и я уйду.
Я смотрела на него.
Молчала.
Достаточно долго чтобы мы оба поняли что это значит.
Что-то изменилось в его лице — едва заметно. Не торжество — что-то теплее и опаснее одновременно.
Его вторая рука поднялась и легла мне на талию.
Крепко — сразу, уверенно, как что-то само собой разумеющееся. Притянул к себе — плавно, неторопливо, неотвратимо. Его тепло прошло сквозь тонкую ткань рубашки насквозь — живое, драконье, по-настоящему горячее.
— Каэль, — сказала я. Тихо.
— Что.
— Ты держишь меня за талию.
— Да.
— Это...
— Да, — сказал он снова. Не дожидаясь что я скажу дальше.
Его лицо было близко — очень близко, янтарь в глазах без единого слоя между ними, его дыхание у моего виска. Я чувствовала его везде — в воздухе, на талии где его ладонь жгла через ткань, в магии которая тянулась к его огню с такой силой что удерживать её было физически больно.
— Это осложнит всё, — сказала я.
— Уже осложнено, — сказал он.
— Ещё больше.
— Знаю.
— Каэль —
— Молчи, — сказал он тихо. Не грубо — просто. И наклонился.
Его губы нашли мои — не осторожно и не нежно. По-настоящему. Горячо, глубоко, с тем огнём который три недели тянулся через стены и магию и все его попытки держаться.
Магия взорвалась.
Книги на полках вздрогнули. Свечи вспыхнули разом — высоко, оранжево. Камин взревел живым огнём. С потолка посыпалась мелкая пыль.
Он оторвался.
Они смотрели друг на друга — оба дышали неровно.
— Магия, — сказала я.
— Да, — сказал он. Голос глубже чем обычно.
Свечи всё ещё горели слишком высоко. Книга лежала на полу — я не заметила как выронила.
Дверь распахнулась.
Рэн — с яблоком, как всегда — влетел и остановился. Посмотрел на взорвавшиеся свечи. На пыль. На нас — на руку Каэля на моей талии.
Долгая пауза.
— Я, — сказал Рэн, — зайду позже.
Вышел.
Тишина.
Мы смотрели на дверь. Потом друг на друга.
Каэль — с янтарём в глазах, с растрёпанными волосами — едва заметно дёрнул уголком рта.
Я засмеялась первой. Тихо. Он — через секунду. Тоже тихо. Но настоящий смех — живой, тёплый.
Потом смех стих.
Его руки всё ещё держали меня за талию.
— Это ничего не решает, — сказала я.
— Нет, — согласился он.
— Между нами много всего.
— Да.
— И ты всё равно.
— Да, — сказал он. — Всё равно.
Я смотрела на него.
Всё равно.
За стенами замка — далеко, глубоко — загудело. Печать. Напоминала.
Мы оба услышали.
Оба не пошевелились.
— Завтра, — сказал он наконец. Убрал руки — медленно, как будто нехотя. Отступил на шаг. — Тренировка.
— Да.
— И после — поговорим.
— О чём.
— Обо всём, — сказал он. Просто. — О том что между нами. О том кто ты.
Я смотрела на него.
О том кто ты.
Он знал. Или чувствовал. Его огонь знал давно — я понимала это.
— Хорошо, — сказала я.
Он кивнул. Пошёл к двери.
— Каэль.
Остановился. Обернулся.
— Ты всё-таки не сказал спокойной ночи.
Что-то тёплое мелькнуло в его лице.
— Спокойной ночи, — сказал он. И добавил — тихо, почти себе: — Саша.
Вышел.
Дверь закрылась.
Я стояла одна — со взорвавшимися свечами, с пылью с потолка, с его теплом на талии которое не проходило.
Два года не замечал, — думала я. — А теперь пришёл. Вот так просто — пришёл.
И что самое страшное — я не сказала уйди.
Вот это и страшно.
Глава 16
Утром я проснулась с мыслью что ничего не было.
Хорошая мысль. Разумная. Я держала её минуты три — пока Мира помогала со шнуровкой тёмно-синего платья с серебряными манжетами, пока смотрела в зеркало на чужое лицо с фиолетово-серыми глазами которые смотрели на меня с выражением ты сама знаешь что было.
Потом вспомнила его руки на талии.
Его губы.
Магию которая взорвала свечи и пыль с потолка.
Рэна с яблоком в дверях.
Мысль о том что ничего не было — улетела.
— Мира, — сказала я.
— Миледи? — Мира затягивала последний шнур, аккуратно, методично.
— Что у нас на завтрак.
Мира посмотрела на моё отражение в зеркале. С таким выражением — понимающим, тактичным, ничего не говорящим вслух.
— Хлеб и горьковский корень, миледи.
— Замечательно, — сказала я. — Отлично. Прекрасно.
Соберись, — сказала я себе. — Один поцелуй. Люди целуются и потом нормально завтракают. Ничего особенного.
Его голос — Саша — тихий, тёплый, почти беззвучный.
Ничего особенного. Совсем.
За завтраком он уже сидел.
Конечно сидел — он всегда приходил первым. В тёмно-сером камзоле с серебряными застёжками, документы перед ним, волосы как всегда чуть не так. Поднял голову когда я вошла.
И посмотрел.
Не как обычно — не коротко, оценивающе. Медленнее. Дольше. С таким выражением от которого у меня немедленно захотелось развернуться и уйти обратно в спальню.
Я не развернулась. Прошла к столу. Села напротив. Взяла хлеб.
Он взял кувшин.
Налил мне горьковского корня — сам, без слуги, молча поставил передо мной. Как будто так и надо. Как будто он каждое утро наливает мне кружку.
Я смотрела на кружку.
Потом на него.
Он уже смотрел в документы — или делал вид. Линия его щеки в утреннем свете была чёткой, резкой. Шрам на предплечье белеет под манжетой.
Он налил мне кружку, — думала я. — Это ничего не значит. Это просто кружка.
Это не просто кружка.
Рэн ввалился через три минуты — растрёпанный, с пирогом завёрнутым в тряпицу, в камзоле застёгнутом криво. Сел. Развернул пирог. Откусил. Обвёл нас взглядом — серо-зелёные глаза живые, внимательные — и остановился на кружке передо мной.
На кружке которую налил Каэль.
— Доброе утро, — сказал он с видом совершенного ангела.
— Рэн, — сказал Каэль. Тихо. С предупреждением.
— Что? Я поздоровался. — Откусил ещё. — Как спалось всем?
Молчание.
— Хорошо, — сказала я.
— Хорошо, — сказал Каэль.
— Замечательно, — сказал Рэн. — У меня тоже хорошо. Никто не спрашивал но я скажу. — Посмотрел на меня. — Эвелин. Ты сегодня хорошо выглядишь.
— Спасибо.
— Нет, я серьёзно. Хорошо. — Он чуть наклонил голову. — Как человек который наконец нормально поспал.
Каэль поднял взгляд от
