полная дура, посмотрела.
В паху у незнакомца волос не было. Гладкое тело слегка блестело в изгибах мышц. Ниже глубоко втянутого пупка на белой коже темнели синяки. И у самого основания ствола. И вокруг.
– Видишь? – ухмылялся незнакомец. Его крупное естество заметно оживало на глазах. наливалось кровью и приподнималось. Он взял себя в широкую ладонь и огладил. – Засосы – это твоя работа, малыш. Ты буквально изгрызла меня всего. Может быть, ты отправишь своих болванов подальше, и мы займемся восстановлением памяти? Отмотаем события назад, а?
Я убрала взгляд в бок. Там обнаружился прикроватный столик. На нем стеганный халат и позолоченный колокольчик на широкой бархатной ленте. Я в мгновение ока спрятала себя в одежду. И потрясла колокольчиком.
– Вот это правильно, дурочка Ми. Еще родню всю собери, пусть полюбуются, – расхохотался наглец. Не стеснялся своего отвратительного вида и состояния ни грамма.
На звон явился дворецкий Гиббс. Невозмутимо оглядел экспозицию. Воззрился на меня, ожидая распоряжений.
– Пусть эту нечисть запрут в дальний подвал!
Ей-богу, я получила мрачное удовольствие, когда отдавала приказ. Там нет ни света, ни стекол на решетках. Поглядим, как вы станете там веселиться, господин Ламберт!
– Смотри-ка, ты вспомнила мое имя! – вскричал голый пленник, – Вспоминай еще, малыш!
Двое стражников пытались закрутить ему руки назад, но он оказался слишком силен. И им пришлось повиснуть на его плечах вчетвером. Повалили на ковер. Справились, колотя куда попало сапогами и короткими пиками по обнаженному телу арестанта. Скоро красивые локоны сбились в космы, а белая кожа запестрела красным и черным цветом. Прибежали еще трое и поволокли его обмотанного толстым канатом в темницу.
И я не вспомнила ничего. Он сам назвал свое имя, только и всего.
ГЛАВА 36. Казнить-нельзя-помиловать
Хьюго
Сидеть голой задницей на склизком ледяном граните – удовольствие ниже среднего. Впрочем, я легко переношу холод. Да и к голоду я без почтения. Наоборот. Голод в заточении, это даже не плохо. Похоть, мой главный мучитель в одиночестве, отступает перед дефицитом энергии. Однажды парочка моих же соплеменников продержала меня в сыром каменном мешке почти полгода. Маловерные тупицы желали узнать вещи, о которых я понятия не имел. Я похудел на треть, стал снулым и замедленным, как рыба в минусовой воде. Но даже не чихнул. Вот так я чудесно устроен.
Топор – серьезная неприятность. Голову назад я пристраивать не умею. И с огнем у меня отношения разные. Да высокородная девица Милена вряд ли станет палить меня костре. Не модно сейчас. И в Столице высмеять могут: образованная девица, а казнит, как деревенщина. Лучше всего было бы, если бы меня утопили…
Все-таки провинция есть провинция. Все у них прямолинейно и в лоб. Вернее, в моем случае в зад.
Я подошел к решетке в толстенной двери и крикнул:
– Эй, там! Есть кто живой? Ну хоть бы соломы кинули на камни! Я весь зад отсидел!
– Солому не положено, – раздался голос с той стороны. Пахнуло свежим самогонным духом и мясной похлебкой с ржаным хлебом, – могу дать воды.
– Холодной?
– А какой же еще?
– Холодной не хочу, – капризно отказался я. В десятый раз.
Вернулся к камням, изображающим лежанку. Они потемнели. Вся плесень с них перебралась на мою кожу. Разумеется, я комфортнее гранита и теплее.
Лег и уснул спокойно.
Утром меня разбудил все тот же голос. Как я определял утро? Только внутренними часами, никогда они меня не подводили. В камере царила почти кромешная тьма. Почти, но не совсем. Забавные крохотные растеньица, переселившиеся на мою кожу, излучали нежный жемчужный свет. Особенно украсились волосы.
– Просыпайся, парень, к тебе гости.
Голос звучал с радостной ноткой. Он уже успел порадовать себя выпивкой и закуской. Желал зрелища. Я его понимал. За неделю одиночного нашего торчания в подземелье, я не развлек его ничем.
– Прикройся, – посоветовал тюремщик. И пропихнул между прутьями тряпку.
Это оказался обрывок грязного полотенца. Судя по запаху – из личных запасов надсмотрщика. Я изумился. Неужели здешнему начальству жаль нормальной одежды? Хотя бы бриджи подкинули, фиг с ними, со штанами? Так боятся меня? Ненавидят? Не понимаю.
Я обмотался ветошью, как сумел, и приготовился.
Дверь распахнулась, но толстая решетка в проеме осталась. Коренастый мужик со знакомым запахом вынес табурет и поставил. Погрозил мне пальцем:
– Веди себя хорошо. А то накажу.
Я улыбнулся и кивнул. После семи дней тупого разглядывания в черной комнате черных камней смотреть на живого человека было приятно.
Пришла Ми. Разумеется, она закуталась в плащ до самого носа. Но разве можно меня обмануть!
– Привет, котенок! Решила включить мозг? – я расхохотался. Рад был главной тюремщице своей.
– Замолчи, нечисть! – прошипела девушка.
Неужели и здесь подслушивают? Я наклонил голову к плечу и поглядел на барышню умильно. Соскучился.
– Ты поседел? – вдруг раздался испуганный шепот.
Капюшон упал с изящной девичьей головки. Большие зеленовато-карие глаза смотрели с болью.
– Разумеется, – я важно кивнул. Сделал пару мелких шагов к зарешеченному проему, – любой поседел бы от таких условий содержания. Средневековье натуральное.
– Ты мог пожаловаться, – неуверенно проговорила Ми. Положила ладошку на перекрестье железных прутьев.
Где-то очень далеко пробился голосок флейты и пропал. Померещился?
Белая ладонь с овальными серебристыми ноготками сжала сырой влажный чугун. Это был серьезный просчет службы безопасности высокородной девицы. Я мог бы легко сейчас втянуть ее руку в камеру и откусить, например. И ку-ку! осталась бы Глава провинции без правой конечности. Кстати:
– Ты выходишь замуж, Ми?
– Почему тебя это интересует? – она мгновенно сделалась высокородной и высокомерной. И руку с решетки убрала.
– Ваще не интересует. Так спросил, из вежливости.
Я ухмыльнулся и встал к красавице боком. Ненадежная тряпка опасно шевельнулась на бедрах. Я соскучился без вариантов.
– Чо пришла?
– У меня есть к вам два вопроса, мсье Ламберт, – быстро проговорила девушка, словно страшилась передумать.
– Во-первых, расскажи, что мне будет за ответы, – я поглядел ей в глазки и нахально облизнул рот, – и во-вторых, я не мсье. Котенок.
– Что значит – будет? – надменно задрала подбородок к потолку Глава провинции. Остальные слова игнорировала.
– Я не собираюсь удовлетворять твое любопытство даром. Баш на баш. Мне здесь не нравится, Ми. Я хочу на свободу, – я теперь источал само дружелюбие.
Прислушивался. Но к большому огорчению, никаких звуков не слышалось во мне. Ми больше не сочиняет мелодий? Вряд ли. Вероятнее всего, она научилась их прятать надежнее, чем раньше.
– У тебя нет ничего, что стоит свободы, – сказала она после короткой паузы. Как мне почудилось, с сожалением.
– Может быть, ты
