Он аккуратно, почти бережно, опустил бесчувственное тело Бату на землю.
— Он жив, — произнес Алтан, отвечая на немой вопрос в глазах встречающих его людей. — Но его дух ранен. Тьма покинула его, когда ее хозяин сбежал. Битва у Скал окончена, но настоящая война только начинается. Собирайте Совет, немедленно. У меня мало времени, и многое нужно вам рассказать.
Возвращение Алтана было подобно удару сердца, заставившему снова забиться почти умерший организм. Айыл ожил, засуетился, уныние и страх, царившие здесь еще некоторое время назад, сменились лихорадочной деятельностью и новой, яркой надеждой. Их вождь вернулся! А значит, они не одни, значит, у них есть шанс. Охотники снова заняли свои посты на вышках, но теперь в их позах была не обреченность, а уверенность. Женщины снова разожгли очаги, но теперь — чтобы приготовить целебные отвары и сытную еду для уставших соплеменников. Сам воздух, казалось, стал чище и легче.
Бессознательного Бату, по приказу Алтана, отнесли в лечебницу. Илин, увидев на пороге своего жилища того, кто еще вчера хотел сжечь ее дом и всех поубивать, лишь презрительно поджала губы. Целительница не горела желанием тратить свои драгоценные травы на степного варвара, но приказ вождя был приказом. А долг целителя — лечить любого, кто нуждается в помощи, будь он друг или враг, — был выше личной обиды.
— Оставьте его здесь, на шкурах, — проворчала Илин, когда дозорные внесли Бату внутрь. — И чтобы духу вашего здесь не было, мне нужна тишина.
Целительница начала свою работу. Сняла с воина разорванные, пропитанные кровью и грязью доспехи, осмотрела раны. Та, что оставила стрела, пущенная Кейтой, еще тогда, на границе, была неглубокой, но уже начала гноиться. Были и другие — порезы, ушибы. Но самое страшное было не на теле. Дух Бату, его сур, был истерзан, Илин видела это своим внутренним зрением. Тьма, что владела им, уходя, оставила после себя глубокие раны. Его жизненная сила была слабой, утекала, как вода сквозь пальцы.
Старая целительница вздохнула. Лечить такой недуг было долго и сложно. Илин принялась за работу, смешивая травы, готовя припарки, бормоча древние заклинания очищения. Она работала молча, сосредоточенно, но в какой-то момент, когда она склонилась над Бату, чтобы промыть глубокую рану на плече, она услышала шепот. Старший сын хана метался в горячечном бреду. Его лицо было искажено мукой, а с губ срывались бессвязные, обрывочные фразы.
— Нет… не надо… Отец…
Илин не обращала на это внимания. Бред раненого — обычное дело. Но потом он произнес отчетливо, жалобно, как ребенок, просящий прощения:
— Прости… прости меня…
Женщина замерла. К кому он обращался? К отцу, которого предал? К убитым им людям? Она склонилась ниже.
— Инсин… брат… прости…
Старая целительница выпрямилась, и ее суровое лицо на мгновение смягчилось. Она смотрела на этого могучего, жестокого воина, который сейчас, в бреду, лишенный своей гордыни и ярости, превратился в кающегося, страдающего человека. Илин не знала, искренним ли было это раскаяние, или это просто игра измученного разума. Но она знала одно — Тьма ушла, и на ее месте осталась лишь опустошенная, израненная человеческая душа. Целительница вздохнула и снова принялась за работу. Но теперь она делала это не только из чувства долга, а из сострадания. Даже самый страшный зверь, когда он ранен и беспомощен, заслуживает хотя бы капли милосердия.
Пока Илин занималась своим нежеланным пациентом, в большом общинном балагане собрался экстренный Совет. В центре, на своем законном месте, наконец сидел сам Алтан. Он выглядел уставшим, в его волосах, казалось, прибавилось седины, но его спина была прямой, а взгляд — ясным и твердым. Перед ним полукругом сидели старейшины, удаганки племени и старшие дозорные.
— Я знаю, у вас много вопросов, — начал Алтан, его знакомый, спокойный голос наполнил балаган, принося с собой уверенность. — И я отвечу на них.
Вождь сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями.
— Мое камлание с самого начала пошло не по плану. Я намеревался достичь Верхнего мира, чтобы спросить совета у светлых Айыы о надвигающейся войне. Но путь был прегражден. Тропы духов кишели тенями, мелкими, но злобными абаасы, которых было неестественно много. Я понял, что кто-то намеренно пытается не пустить меня наверх. Мне пришлось пробиваться с боем, это заняло почти два дня. Когда же я наконец достиг чертогов Айыы, они уже ждали меня. И весть, которую они мне поведали, была страшнее любой войны с людьми.
— Пророчество, — понимающе кивнув, тихо сказал Эрдэни.
— Верно. Они рассказали мне о нем, о Сыне Степи и Дочери Леса. О Тьме, идущей из Нижнего мира. И о том, что моя дочь, Кейта… совсем скоро узнает о своем истинном происхождении.
— Прости меня, тойон, мне пришлось, — расстроенно произнес Ойгон. Старейшина был уверен, что именно его болтливый язык мог стать причиной упомянутого. — Когда Кейту настигла шаманская болезнь… Мы оказались в тупике, я не знал, что и делать. Поэтому мне пришлось рассказать ученикам всю правду о ней, думал, что придется прибегнуть к крайним мерам…
— Не вини себя, старый друг, — с вежливой улыбкой прервал его Алтан. — Думаю, друзья кыыс не планируют говорить с ней об этом, истина откроется ей иным путем. Я слушал голоса духов, пока возвращался, и знаю обо всем, что произошло в айыле. О ее болезни, о визите Сына Степи… — вождь племени снова сделал паузу, и его лицо стало суровым. — Получив знание от Айыы, я немедленно отправился в обратный путь. Но на границе Среднего мира, в Междумирье, меня ждал сам Эрлик-хан во плоти.
— И вы сразились? — не выдержав, спросил Каскил.
— Это была не битва, а скорее… шахматная партия, — задумчиво произнес Алтан. — Эрлик был силен, но я был в своей стихии, на тропах духов. Я мог бы одолеть его, изгнать его временное тело. Но он показал мне видение. Что будет, если я его сейчас изгоню. Владыка Нижнего мира показал мне хана Хулана, который, потеряв своего темного покровителя, окончательно сходит с ума и ведет свою орду на самоубийственную бойню. Показал два наших народа, уничтожающих друг друга в бессмысленной резне, пока Тьма просто ждет, чтобы сожрать то, что останется.
Старейшины слушали, затаив дыхание.
— Я понял его план, — продолжал верховный шаман. — Это была ловушка. Эрлик провоцировал меня на бой. Если бы я победил его там, в Междумирье, я бы проиграл здесь, в Среднем мире. Попросту запустил бы механизм самоуничтожения.
— И что ты сделал? — прошептал Ойгон.
— Я сделал то, что он ожидал меньше всего, — на губах Алтана промелькнула тень усмешки. — Отступил. Позволил злому духу думать,
