ко мне и долго смотрит в вечернем свете, а затем медленно тянет руку и соединяет наши бумажные стаканы с характерным звуком.
Я неловко улыбаюсь.
— Проехали, Катя. — Делает глоток. — Мир.
За этой легкостью чувствуется не мир, а отстранение.
— Нет, я правда хочу извиниться, Адам. Я тогда не понимала, что делаю глупость, а потом страшно испугалась. На тебя обрушился шквал общественного осуждения, тебя лишили проектов, получилось, что во всем виновата я одна. Было ужасно стыдно, если честно. Папа пытался как-то это замять, видео уже на следующий день удалили почти из всех пабликов и новостных порталов, но его успели разнести. Я… — Думаю, стоит ли об этом рассказывать. — У меня тогда началось что-то вроде депрессии, я почти перестала выходить из комнаты от стыда… Я ждала тебя. Несмотря на все случившееся, каждый день тебя ждала. Мне казалось, что мы оба это сделали с нашей жизнью и должны поговорить…
— Я не знал про твое состояние, — Адам хмурится и смотрит прямо перед собой. — Александров ничего мне не говорил. Ты заварила такую кашу, что я только успевал разгребать, Катя. Спонсоры сошли с ума и требовали неустойку, расценивая это как репутационные риски, партнеры были недовольны, банки отказали в займах. Если честно, я тогда страшно на тебя злился…
— А я на тебя. После звонка Ирине…
— Какого еще звонка? — он резко поворачивается и проливает немного кофе на брюки. — Черт. — Тянется к бардачку за салфетками.
— Я звонила Ирине уже после того, как мы с тобой помирились. Хотела… не знаю, чего я хотела. Может быть, посочувствовать ей, а может… убедиться, что ты говоришь правду.
— Я всегда говорил тебе правду.
Я укоризненно на него смотрю и принимаю пачку с салфетками.
— Просто не всю, Катя. Для твоего же блага. Так и что там со звонком? И как ты узнала ее номер?
— Я… это Аня. Она навела справки, выяснила про семью Ивановых через кого-то в «Останкино».
— Ох уж эта «Аннушка, которая пролила масло»… И что ты там услышала?
— Ирина рассказала, что никакой болезни нет и все это, чтобы выждать время перед судом, а потом ты наконец-то будешь с ней.
— И ты поверила?..
Лицо Адама напрягается, а между бровями образовывается складка.
— Когда это было, Катя?
— Сразу после твоей поездки в Питер.
Адам, выругавшись, качает головой.
— И ты тогда же позвонила Вариводе?.. Ты ведь ему звонила?
— Кто это? — хмурюсь. — Что-то знакомое.
— Это брат Иванова, Катя.
— Вспомнила. Аня рассказывала про него, но я ему не звонила… Постой. А зачем я бы стала ему звонить? Какой в этом смысл?
— Да уж!.. Вот и мне бы об этом тогда подумать.
Варшавский вдруг чуть агрессивно смеется, разминает шею и тянет ладонь к моему лицу, гладит по щеке. Я завороженно на него смотрю, не в силах пошевелиться, а он любуется. В светлых глазах купается нежность.
— У тебя сохранился номер, по которому ты звонила? — спрашивает Адам с теплотой в голосе.
Я отвожу взгляд и пытаюсь соображать.
Отстраняюсь, потому что невыносимо.
Может быть, в прошлом и произошло недоразумение, но он давно муж другой женщины.
— Нет, номера у меня нет… думаю, узнать его не проблема, если запросить детализацию у мобильного оператора. Они должны хранить данные три года. Но… зачем он тебе?
— Я могу тебе доверять? — спрашивает Адам и снова берет мою руку.
— Конечно.
— Я тебе сейчас кое-что скажу. Обещай, что это останется только между нами.
— Так зачем?.. — нервничаю.
— Ты не могла говорить в тот вечер с Ириной, Катя. Никак не могла!
— Почему?..
— Потому что Ирина Иванова к тому времени умерла.
Глава 30. Катерина
Есть ощущение, что эти слова продолжают эхом звенеть в салоне автомобиля.
Умерла-умерла-умерла…
Я резко поворачиваюсь и вглядываюсь в каменное лицо, только сейчас в свете уличных фонарей замечая, насколько Адам изменился. Будто старше стал, серьезнее. Но не на два-три года, как должно быть, а сразу на десяток лет.
Того молодого человека, который когда-то спас меня на сочинском пляже от бездомной собаки и похитил с премьеры прямо из-под носа Захарова, больше нет.
Есть взрослый мужчина со своими обязательствами и, оказывается, настолько страшными тайнами, что у меня мурашки по спине расходятся.
— Что значит «умерла», Адам? — нервно сглатываю. — Это какая-то шутка?..
В душе полный раздрай.
Шок.
Неверие.
Так не бывает.
Я столько ревновала, представляла Адама с Ириной в самых разных локациях, ужасно злилась на нее за тот разговор по телефону, а сейчас вот-вот расплачусь, потому что никогда не желала ей плохого. Бог все видит: я этого не хотела. Ни в коем случае.
А смерть — это всегда страшно.
И дети. Что с мальчиками?..
— После Стамбула состояние Ирины стало резко ухудшаться. Она сгорела буквально за две недели. Врачи сказали, такое бывает. Лечение произвело угнетающий эффект на все системы организма, и он не справился.
— Ничего не понимаю. — Я высвобождаю ладонь, чтобы иметь возможность думать. — Я ведь видела Ирину на мероприятиях и… в интервью. А как она выступала в суде?..
Пытаюсь вспомнить ту ночь, когда мы попали в аварию. Я видела женщину только мельком. В интервью ее голос действительно был другим, и она сама была… притихшей, что ли, но я списала это на стеснение перед камерами, как и у мальчиков.
— Это загримированная актриса, Катя. Двойник, с которым подписан конфиденциальный договор.
— Ничего не понимаю, — повторяю, греясь о теплый стакан и посматривая в окно. — И зачем все это?.. Расскажешь?
Он задумчиво потирает руль и соглашается.
— Полагаю, сейчас уже можно обо всем рассказать тебе, Катя, но Ане об этом лучше не знать, — смотрит на меня укоризненно.
— Можешь не переживать, — утвердительно киваю. — После того, что я узнала, вообще не уверена, готова ли с ней когда-либо разговаривать, а главное, ведь непонятно зачем она это сделала.
— Мы во всем разберемся, только это станет возможным после того, как все закончится. Совсем скоро. Но… давай по порядку… Я буду говорить, согласно хронологии событий…
Адам начинает свой рассказ, а я внимательно слушаю, до сих пор переваривая новости про Ирину. Облегчения не испытываю, скорее тревогу.
