«режим зависания человечки».
– Ты не сильнее других, – его голос проникал в меня, едва касаясь слуха, но заставляя всё внутри замирать. – Но в тебе есть то, чего нет у них.
– Инстинкт выживания? – попыталась я пошутить, но голос срывался. – Или редкая форма упрямства?
– Неуверенность, – его слова были почти шепотом, но от них будто дрожь пробежала по коже. – Но ты всё равно идёшь вперёд. И это… опасно.
Он поднял руку. Медленно, будто проверяя, не исчезну ли я, не убегу ли в тень. Но я не могла уйти. Мой взгляд был прикован к нему, как к огню. Он коснулся моего подбородка. Его пальцы, тёплые и уверенные, держали меня, заставляя встретиться с его глазами. В них не было насмешки. Только жар. Тот, который ты не можешь вытерпеть, но всё равно погружаешься в него. Наше дыхание стало одним – горячим, медленным, будто сами сердца начинали биться в унисон.
– Я не должна была быть здесь, – вырвалось у меня. Голос дрогнул, и я почувствовала, как меня охватывает странная слабость. – Это ошибка. Я случайность.
– Самые опасные вещи в мире – это случайности, – его голос был тихим, но в нём была какая-то тёмная сила.
И вдруг, прежде чем я успела осознать, что происходит, его губы коснулись моих, мягко, не торопясь. Сперва это было почти нежно, как если бы он проверял, смогу ли я выдержать его прикосновение. Но потом, почувствовав, как я не отстраняюсь, он стал сильнее. Его губы двинулись, медленно, уверенно, как бы поглощая меня. Я не могла думать, не могла двигаться – только чувствовать, как его поцелуй тянет меня вглубь, вглубь его мира, где было всё – и желание, и запрет, и эта незнакомая, обжигающая жажда.
Он не спешил, его язык скользил по моим губам, как если бы он знал, как заставить меня раскрыться, как каждый его жест рисует тонкие линии на моей коже. В этот момент мир исчез. Только его вкус. Его горячее дыхание, смешивающееся с моим, каждый его жест, будто сплетающий меня с ним в единое целое.
Я ощущала каждое его движение, каждый прикосновение. Его рука, двигаясь по моему лицу, прижимала меня ещё ближе, и я почувствовала, как мои пальцы сами тянутся к его плечам, чтобы держаться, чтобы не потеряться в этом огне. Я не могла остановиться. В его поцелуе была власть. Он словно обладал каждым моим ощущением, и мне было больно, потому что я хотела большего. Это было странно – не просто страсть, а что-то более глубокое, скрытое, как тёмная река, в которой я всё больше утопала.
Мой язык, робко отвечающий на его, двигался так же, жадно и беспокойно, не зная, где закончится эта бездна. Я чувствовала, как его поцелуй охватывает меня, как его губы впитывают мои, как он поглощает всё – мои мысли, мои чувства, всё, что когда-либо было моим.
Его ладонь обвела мою щеку, горячая, как и он сам. В этом поцелуе было слишком много – жара, боли, запрета, чего-то невыносимо живого. И ещё – признания, которого он сам, кажется, боится.
Он оторвался от меня резко. Как будто испугался того, что сделал. В его глазах – лёд и угли. Противоречие, переплавленное в броню.
– Это была ошибка, – глухо сказал он, и, не дав мне ответить, исчез в коридоре, растворяясь в тенях замка.
А я осталась, прижимая пальцы к губам, как будто могла поймать в ладони тот самый миг, в котором впервые захотела остаться.
Мои губы пылали, и я не могла понять, что это – нежность или наказание, но я точно знала одно: я была теперь его.
Глава 18
Я не пряталась. Я просто… исследовала. Активно. С решительным видом. Ладно, вру. Пряталась. Потому что если мне ещё раз кто-то скажет, что я «не по уровню вибраций» для Морока, я кого-нибудь укушу. И скорее всего, себя – за язык, чтобы не наговорить такого, после чего меня выкинут из замка пинком под платье. Так что я сбежала – из зала, от чужих взглядов, от ядовитых улыбок, от ощущения, что я всё ещё играю не в своей лиге. И вот так я оказалась здесь. В длинном коридоре, затянутом пыльным ковром и запахом времени. Галерея старинных портретов. Лица, одежды, взгляды, усы и короны – всё строго, внушительно и совершенно не по-моему.
Я брела между этих портретных великанов, чувствуя себя мышью среди львов, пока взгляд не зацепился за тёмную нишу в конце зала. Почти вся завешана паутиной, освещение там тусклое, и кажется, что сама галерея её стыдится. Или боится. Я, разумеется, полезла. Ну а что? Кто, как не я, найдет самое сомнительное место в замке?
Полотно было покрыто пылью и какой-то потемневшей вуалью. Я осторожно приподняла её – и замерла. На картине был он. Морок. Молодой, с чуть мягче чертами, в торжественном черном одеянии, гордый, высокий, и… улыбающийся. Рядом с ним – женщина. Силуэт, поза, даже волосы – всё на ней излучало что-то тёплое. Она держала за руку крошечную девочку с двумя угрюмыми косичками и вороньими глазами, до ужаса знакомыми. Морена. Но лицо женщины… было стёрто. Не просто выцветшее – будто счищено, как память, которую кто-то хотел забыть, но не смог. Ощущение – как если бы ты видел чью-то душу, но не мог взглянуть в её глаза.
Я не знала, что чувствовать. Наверное, я не имела права сюда соваться. Это было чужое. Святое. Личное. Но я смотрела. И в какой-то момент услышала собственные мысли, пронзительно ясные, как звон бокала в тишине:Он не всегда был таким. Он… был счастлив?
У меня защемило в груди. Настолько резко, что я даже отступила на шаг, как будто картина могла причинить боль. Потому что эта улыбка Морока, тень на его лице – не тьма, к которой я привыкла. А свет. Настоящий. И как же, должно быть, больно было этот свет потерять…
Из-за колонны, как будто это его личный портал в чужие переживания, выполз Мрак – пыльный, ленивый и, конечно же, с выражением лица «сейчас скажу какую-нибудь гадость, держись, человечка». Он сделал вид, что потянулся, лапой отбросил немного паутины – как бы невзначай – и сладко зевнул, прежде чем изречь свою глубокую философскую мысль: – Смотри, как трогательно. Только не расплачься, человечка. Хотя, если честно… у твоего дракона всё-таки есть сердце. Где-то под слоем ледяной магии, брони и занудства. Я обернулась к нему,
