маленькие. Вес большой имеют в городе. Вот они, ежели что…
Павел не договорил. Всеволод-Кирилл всё понял, милостиво улыбнулся сыну своего сподвижника, одарил его серебряной гривной и отпустил.
Продолжалась на просторах Руси его хитроумная игра.
Глава 58
Жизнь всякого человека подобна лодке на реке, река же движется по течению своему, то бурля, ускоряясь, разбрасывая вокруг себя пенное крошево вздыбленной воды, то затихая, лениво разливаясь по широкой равнине, лишь изредка взрываясь каскадом бурунов и перекатов. Иные лодки, едва добравшись до стремнины, идут ко дну, то внезапно, неожиданно, а то медленно набухая внутри водой. Но есть и такие, которые счастливо избегают крутых поворотов, бешеных бурь и в конце концов пристают к берегу. Некоторые же препятствия не обходят, ибо бывает, что обойти их невозможно, но смело идут вперёд, навстречу опасностям, и одолевают в тяжёлой борьбе все трудности. Но и они находят свой берег, на котором прерывается их путь, когда долгий, когда короткий. Как говорится, всё в руце Божией, всё в Его воле и власти, человеку же даётся выбор, как прожить жизнь свою. Или погрязнуть во грехах, или стараться эти грехи одолеть праведными деяниями.
Князь Владимир Мономах прожил жизнь долгую, особенно если учесть, в какое время он жил. В свои семьдесят с лишком лет выглядел владетель Киева совсем глубоким старцем. Сверстники его, и родичи, и сподвижники, уже упокоились, а он всё тянул тяжёлую лямку вышней власти над Русской землёй. И всё чаще задумывался старый князь о будущем, о том, как станут жить после его смерти дети его и внуки. И как будет жить вся земля Русская, какова её грядущая судьба. Увы, провидеть будущее невозможно даже самому умному и прозорливому человеку.
Весной 1125 года от Рождества Христова понял Владимир, что дни его сочтены, что заканчивается жизнь его земная, что пристаёт лодка его к берегу, за которым грядёт бездна неизвестности.
Вызвал он к себе в Киев всех пятерых сыновей, говорил сперва со всеми вместе, а затем с каждым в отдельности. Наставлял, в чём мог, говорил о единстве, об опасности новых половецких нашествий, о западных странах, правители многих из которых желали бы оттяпать себе кусок от русских владений.
–Ныне половцы смиренны… Многие во главе с ханом Атраком… ушли… за Аланские ворота[176], в Грузию, – говорил Мономах слабым, часто прерывающимся голосом. – Но кто может… сказать, как поведут они себя… после моей кончины… А час мой близок…
– Да ты, отец, себя сим не тревожь! Ежели что, отобьём мы их! Не раз бивали! – уверенно ответил ему Ярополк, как всегда, лёгкий на подъём, быстрый.
– Не столь всё просто, сыне…Тут ведь… Как другие князья, бояре… Вот сижу, думаю… Выдали мы за Ольговича Агафью Мстиславну… Правильно ли содеяли?.. Не он ли – супротивник твой и братьев твоих?.. Покуда тих, соузен… Не ошибка ли моя – брак сей?.. Не новый ли Бесен будет?.. Токмо более умный… И, стало быть, более опасный… И как бы старые связи свои с погаными… Всеволод-Кирилл и братья еговые… не возобновили… О том думать надо вам со Мстиславом, сын.
Мономах полусидел-полулежал на лавке. Сил встать самостоятельно у него не было, только при помощи слуг поднимался и кое-как передвигался по палате, которую уже много дней не покидал вовсе.
– Да пущай токмо попробуют! Мигом мы им зубы пообломаем! – решительно заявил Ярополк.
Бывшие тут же Мстислав и Юрий хмуро молчали, Андрей же глядел куда-то в сторону отсутствующим взглядом. Ему было сейчас не до слов отца: княгиня его, внучка Тугорканова, ходила непраздной и должна была вот-вот родить. С большим нетерпением ждал младший Мономашич вестей из Владимира-на-Волыни, и всё, что связано было с отцом, казалось ему малым, он словно бы отодвигал от себя мысли о скорой кончине своего родителя.
Ярополк внезапно вспомнил слова своей супруги Елены. Она считает Всеволода-Кирилла их главным врагом. Она чует сердцем, как отец теперь понимает разумом, что так оно и есть, так и будет.
Отогнал Ярополк прочь эти мысли. Может, отец прав, а может, и нет. Всяко не нынче решать с Ольговичами споры. Да и будут ли они? Как знать?
Веяло на сыновей Мономаха холодом неизвестности, но чувствовали они себя уверенно, думали, что продолжат отцовые дела. Хотя, конечно, споры о городах между ними будут – как без этого! Но чтобы уступить Ольговичам – такого они не допускали никак.
Ярополк смотрел на белую бороду отца, которая с годами стало заметно длиннее, на его изрытое сетью морщин исхудавшее лицо, на усталые глаза, которые будто обволакивала некая пелена.
Меж тем князь Владимир тем же слабым голосом продолжал:
– За Ростиславичами такожде глядеть надобно… Покуда Володарь и Василько… живы были, обороняли они Русь от ляхов и угров… А как сыны их ся поведут… Бог весть… Твоя сие забота ныне, Андрей, и твоя, Мстислав… Смотрите, чтоб не пакостили они… чтоб меж собою не ратились… То уграм с ляхами в радость будет…
Умолк старый князь, задышал неровно, воцарилась в палате тягостная тишина. Нарушил её зашевелившийся на скамье Мстислав.
– Верно всё сказываешь, отче. Но, полагаю, должен я буду, коли сяду на стол великий, доделать те дела, на кои тебе времени не хватило.
– О чём ты? – спросил Мономах.
– О полоцких князьях. С одним из них, самым ярым супротивником нашим, со Глебом Всеславичем, управились мы. Теперь очередь – за прочими. Лихие сии князьки много гадостей нам причинить могут. Кончать с ними надобно.
Мономах слабо усмехнулся.
– Упрежу тебя, Мстиславе… С полоцкими сторожко надоть… Мы вот с покойным Святополком… бивали Всеслава, отца ихнего, не раз. И Полоцк самый жгли… Но… Понимаешь, за Всеславом и сынами его – вся земля Полоцкая… Бояре, купцы, чёрный люд… Вот с сим… С сим тяжко совладать вам будет, сыны…
Не ответил ничего Мстислав на отцовы предостережения. Подумал только:
«А всё же скручу я в бараний рог ентих Всеславичей! Всё племя их коромольное али изведу, али подчиню!»
Незаметно стиснул Мстислав десницу в кулак.
…Заканчивался апрель, схлынули в очередной раз вешние воды, под лучами яркого солнца быстро высохла земля. Князь Владимир понимал, что весна эта для него последняя, что близит смертный час его, что старуха с косой уже ждёт его за дверью.
И приказал великий князь слугам своим:
– Отвезите меня на Альту, к монастырю Святых Бориса и Глеба. Тамо хощу… смерть принять.
…В крытом возке, осторожно, боясь лишний раз наехать на кочку или на
