ухаб, доставили гридни Мономаха в монастырь в окрестностях Переяславля, созданный его же трудами. Остановился старый князь в доме в ограде монастыря, велел нести себя в соборную церковь, там исповедовался, принял Святые Дары.
Глядел угасающим взором на свинцовые церковные купола и златые кресты над ними, ронял скупые слёзы. Жалко становилось: казалось, что рано уходит он из сего мира, что много ещё можно было сделать. Но силы кончались. Прощался князь Владимир с творениями рук и ума своего, со всеми земными делами, старался более не думать о будущем, шептал слова молитвы.
Что ж, сделал он многое, наверное, всё или почти всё, что мог. Русь оставлял он сильной, готовой дать отпор любому врагу, и не его виной будет, что сыновья и внуки не услышали или не захотели услышать его предостережений и увещеваний.
В день 19 мая 1125 года раздался над окрестностями Переяславля печальный звон. Священники служили заупокойные службы, а тело Мономаха погрузили на ладью и повезли в стольный Киев. В Софийском соборе торжественно похоронили великого князя в белом мраморном саркофаге возле гробницы его отца, Всеволода Ярославича.
В тот же день в том же соборе сел на великий стол старший сын покойного, князь Мстислав.
Глава 59
Яро палило жгучее летнее солнце, пыль запеклась на устах, спина стала мокрой от пота. Вонзая бодни в бока коня, мчался Ивор по шляху, нёс он в Переяславль недобрые вести.
…Как только сведали в степных причерноморских просторах о смерти старого врага половцев Мономаха, так сразу зашевелились степняки, наскоро собрали большую конную рать и ринулись на Днепровское Левобережье. Вёл половецкие орды в набег некий хан Бора, о коем ранее Ивор не слышал. Вышли половцы к берегу Трубежа, осадили два сторожевых городка, Баруч и Бронькняж, но взять их не смогли и растеклись по пограничью вдоль Сулы и Удая, грабя и разоряя сёла и деревни. Как будто возвращалась прежняя эпоха с лихими скачками, набегами и кровавыми сечами.
Об этом Ивор старался не думать. Сопровождаемый двумя ратниками из сторожевого полка, мчался он по дороге на Переяславль.
Вот уже и стены кирпичные замаячили впереди, и крыши теремов завиднелись. Галопом ворвался молодой боярин в Княжеские ворота города, промчался по мостовой, свернул на княж двор.
Тут только стянул с себя впопыхах шелом, кольчугу, наскоро натянул на мокрую рубаху дорожную свиту, крикнул гридням у крыльца терема:
– Ко князю Ярополку я! Вести вельми важные!
Стоял, запыхавшийся, возбуждённый, перед сурово сдвинувшим брови Ярополком, говорил быстро, отрывисто:
– Поганые! Прорвались в силе тяжкой! Жгут в Посулье сёла! Некий хан Бора ведёт! Нынче возле Прилук! Скачу с заставы! Упредить!
Едва закончил Ивор свой короткий рассказ, как поднялся со скамьи бывший тут же, в гриднице, Ольбег Ратиборич.
– Вести верные отрок принёс! Тако и есь!
Резануло слух Ивора, что назвал его сын Ратибора отроком. Сдержался, смолчал, вопросительно глянул на князя.
«Мог бы и осадить Ольбега сего! Распустились совсем бояре!» – пронеслось в голове.
Впрочем, сейчас было не до выяснения отношений.
Ярополк резко вскочил со стольца, ударил руками о подлокотники, промолвил решительно:
– Дружину собирать! Немедля! Ожидать князя Мстислава с киянами не станем! Долго. Пока они соберутся, пожгут поганые сыроядцы сёла и нивы наши, полон уведут. Рванём на половцев, покуда они не ждут!
Возразил ему опытный тысяцкий Станислав:
– Силы ратной у нас немного. Поганые же в силе тяжкой пришли!
– То ничего! Рассеялись они вдоль Сулы. Пойдём прямо к Прилукам, сторожи разошлём по степи, вызнаем, где у хана Боры главные силы. Туда и налетим! – предложил Ярополк.
– Прав ты, княже! – возгласил Ольбег. – Длани чешутся, порубать бы сию сволочь! Чтоб не мнили, будто с кончиной отца твоего, князя Владимира, слабы мы стали!
На том и порешили на совете в гриднице. На Ивора более никто не обращал внимания, все куда-то разом заспешили, стали покидать княжеский терем.
Ивор отсиделся немного в сенях, вытер пот с чела, выпил поданного кем-то из гридней холодного кваса. Вместе со всеми стал он готовиться к предстоящему походу.
Чуть позже прискакал к Ярополку ещё один скорый гонец. Вбежал в сени, увидел встревоженного князя, быстро заговорил:
– Торки, кои под Переяславлем вежи раскинули, в сговор с ханом Борой вошли! Мыслят твоей дружине в спину ударить!
Разгневался внезапно Ярополк, кликнул двоих старших дружинников, подозвал и Ивора, молвил:
– Скачите в стан торчинский. Передайте: хощет князь Ярополк со князьями ихними совет держать, как супротив половцев нам быти. Да поспешайте!
Снова нёсся Ивор по пыльному шляху наперегонки с лихим свистящим в ушах ветром. На сей раз сопровождал его довольно внушительный отряд переяславской дружины.
Торчинские вожди, видно, не догадались, что ведомо стало Ярополку об их предательских намерениях. Тотчас двое ханов с немногочисленной свитой отправились в Переяславль.
Ивор пристально вглядывался в их смуглые кустобородые лица.
«Неужели не поняли?! Да, верно, так. Или думают отбрехаться, в случае чего? Всё может быть».
Недолог путь от становища торков до Переяславля. Вскоре уже сидели ханы перед Ярополком. Князь вызвал в гридницу оружных переяславских ратников и велел тотчас заключить обоих торков в оковы.
– Ведомо мне, что сговариваетесь вы с ворогом моим, с ханом половецким Борою. Вот и посидите покуда под замком в темнице! После с вами разберусь! – грозно сверкая тёмными глазами, сказал Ярополк.
Не успели ничего сделать ханы, даже за рукояти сабель не взялись, как были схвачены и выведены из гридницы.
– Всех торчинов похватать – и в поруб! – приказал Ярополк гридням. – А вы, – велел он прибывшим с торками дружинникам, среди которых находился и Ивор, – готовьтесь! С рассветом выступим!
…Ночью Ивор почти не спал, ворочался, думал. Не по нраву становилось, что относятся к нему в Переяславле, как к какому-то мелкому отроку. О том, как дальше ему быть, что делать, решил сын Дмитра посоветоваться с Петром Ильиным. Всё ж таки родич теперь. Да и опытен Пётр в сих делах. Про таких говорят: «Муж совета и брани».
Поутру выступила дружина переяславская в поход. Ивор по приказу Ольбега, который был старшим воеводой, занял место на левом крыле конницы. Здесь командовал дружинниками некий Лазарь, сухой высокий пожилой боярин с иссечённым глубокими шрамами лицом. Сам князь расположился в челе войска, возле него кружили ближние мужи, многие уже, несмотря на жару, заранее надели кольчужные или дощатые брони.
«Оно и верно. Могут внезапно степняки налететь. Да и торчины, хоть и повязали мы их вождей, ненадёжны», – подумал Ивор.
Внимание его привлёк один воин, тонкостанный, в
