как именно в современной европейской культуре. Вся система современного образования построена главным образом на историческом знании, т. е. предполагает основанное на вживании понимание. Но именно поэтому опасность вырождения духовной жизни в ней особенно велика. И опасность эта даже возрастает, чем более совершенствуются и утончаются самые методы образования, ибо соответственно увеличивается и действенная сила тех полуреальных отраженных чувств, настроений, мыслей и т. п., которые порождаются вживанием. Правда, с другой стороны, эта опасность как будто парализуется тем, что теория и практика образования якобы все более проникается духом сократовской меэвтики, стараясь заменить в процессе обучения способы чисто внешнего механического усвоения внутренней самодеятельностью обучаемого. Образование должно стать самообразованием, оно должно исходить из собственного реального опыта каждого индивидуума. Правильность сократического метода в принципе не возбуждает сомнения. Это единственный путь, обеспечивающий органическое развитие духовной культуры. Не следует, однако, предаваться иллюзиям относительно тех пределов, в которых возможно его применение. В сущности, он касается почти исключительно только интеллектуальной области; поскольку же образование захватывает и другие стороны духовной жизни, подлинный индивидуальный опыт неизбежно заменяется живым пониманием. Мало того, ничем не ограниченное пользование методом самодеятельности может даже привести к обратным результатам и усилить меонические тенденции в интеллектуальной жизни учащихся. Действительно, ускоренное развитие интеллекта в тепличных условиях, т. е. в условиях, при которых он не встречает настоящего реального сопротивления в обрабатываемом материале, внушает ему ложное представление о своей компетенции, сообщает ему формальное направление и пробуждает в нем склонность находить удовлетворение в своей собственной деятельности, независимо от характера того материала, к которому она применяется (рационализм юношеского возраста). Из всего этого не следует, конечно, что все современное гуманитарное и историческое образование, поскольку оно основано на понимании и вживании, имеет только отрицательное значение. Было бы нелепо оспаривать великое воспитательное значение вживания в чужую духовность. В наше время оно является необходимым условием для сохранения непрерывности культурных традиций и для выявления в настоящем тех творческих сил и возможностей, которые заложены в прошлом духовной жизни. Но вместе с тем не следует забывать: вживание может обогащать, расширять, восполнять идущую из глубин духовной личности жизнь, но никогда не может заменять ее; иначе духовная личность теряет свою бытийную основу. Итак, присущая знанию противоположность бытийных и меонических тенденций проникает собою также весь строй образования и порождает здесь те же затруднения, противоречия и опасности, с которыми приходится бороться самому знанию. С точки зрения этой противоположности должна быть поэтому рассматриваема и решаема самая основная проблема воспитания – проблема взаимоотношения автономии (самоопределения) и авторитета.
22
Однако, не только проблематика воспитания и образования, но и проблематика всей духовной культуры определяется этой фундаментальной противоположностью; в частности, и проблематика философии. Проблема истины не только теоретическая проблема. Стремление к истине есть и стремление к подлинному бытию, истинной реальности и притом стремление не только к ее познанию, но и к приобщению к ней. Внутренняя сила и жизненность духовной культуры выражается прежде всего в напряженности ее исканий подлинного бытия, в свойственном ей чутье реальности и в (более инстинктивном или сознательном) умении отличать подлинное от неподлинного, реальное от меонического. Современная европейская культура дошла до поворотного пункта. Катастрофические события истекшего десятилетия показали с ужасающей ясностью, до какой степени она утратила это чувство реальности, как глубоко она погрузилась в сферу призрачного, нереального бытия и какую силу в ней приобрели отрицательные, меонические начала. Удастся ли ей преодолеть этот кризис? Одно несомненно: чутье реальности, как свидетельствуют духовные и религиозные течения последних лет, и сознание укорененности всей культуры в некоторой более глубокой, вне ее лежащей реальности, вновь оживает и крепнет. И в этом сказывается возрождение глубочайших бытийных мотивов Сократовского самопознания.
В. Э. Сеземан
Государство правды[83]
(Опыт по истории государственных идеалов в России)
1
Летопись как система политических учений
Одним из величайших литературных творений древнерусского прошлого являются русские летописи, дошедшие до нас в громадном количестве списков, несмотря на то, что великое множество книг погибло на Руси во время неоднократных опустошительных пожаров, истреблявших дотла строенные из дерева Владимир, Москву, В. Новгород и др. города Древней Руси. Не менее значительна и ценность их внутреннего содержания.
Значение этого великого литературного наследства до сих пор еще изучено недостаточно всесторонне, хотя ему посвящено уже немало научных исследований. До настоящего времени летописи использованы были преимущественно как источник изучения внешней русской истории (права, хозяйственного быта и пр.) или изучались как литературный и филологический памятник. Лишь сравнительно мимоходом обращалось внимание на летописи с точки зрения истории древнерусских политических идей, и во всяком случае, мы до сих пор не имеем в русской науке систематического изложения летописных политических учений.
Поддерживая в течение веков одну и ту же традицию, «летословец» в описании событий не только заботится о достоверности своих летописных записей, «вся времена бытства земская необинуяся показует», пишет не украшая, по примеру «онаго великаго Сильвестра Выдубицкаго». По поводу многих политических событий он размышляет также «о строи земленем», о том, как «строитися царьству», чтобы это «строение» было «безо лжи» и «без греха вправду». Он ищет идеала государства и права и думает, вслед за Соломоном, найти их путями мудрости, ибо мудростью «цареве царствуют, а сильнии пишют правду».
Ища непрестанно политического идеала, летописец, однако, ищет его не путями мудрости человеческой, свободного разума, а мудрости Божией. Он отвергает способ мышления «онех древних философ Еллинских» и ищет ответа в более «достоверном» «разуме божественного писания» и в «зерцале» исторических событий, выявляющих волю Божию в отношении к их переживавшим людям. Идеал, которого он ищет, не есть поэтому какое-либо новое рационалистическое построение, а истина неизменная, изначала уже данная Богом в Св. Писании и непрестанно раскрываемая для людей его изучением и действием промысла Божия в истории.
Раз истина уже дана изначала, вопрос лишь в том, чтобы ее уразуметь, сохранить «безнаветной и безмятежной» и найти пути ее применения к конкретной исторической действительности. Из богоданной истины не может быть отнято ни одной йоты: «и в веки пророческий глас повелевает нам хранити свидения Божия и жити в них, сиречь непоколебимо и неподвижимо пребывающе. Яко и боговидец пророк Моисей сице рече: в них несть приложити и от них несть уняти» (Ник. Л. 695–1443 со ссылкой на 1-ое правило 7-го Вселенского Собора в Никее).
Поэтому подтверждений правильности своего политического идеала летописец всегда ищет в Св. Писании, всегда к своим политическим рассуждениям присоединяет ссылки на тексты Евангелия и др. Из Библии он выносит не только общую систему нравственных заповедей и отчасти политических принципов, но и общую научно-философскую
