лучше поняли трагическую природу научного знания и осознали опасность, кроющуюся в тех меонических моментах знания, которые неразрывно связаны с утверждением его внутренней автономии. И в этом их несомненная историческая заслуга.
20
Трагедия знания и до сих пор не изжита европейской культурой; она и не может быть ею изжита, пока эта культура еще не изменила самой себе, пока в ней еще живы заветы и традиции эллино-христианского Логоса. Поэтому и перед современностью встает вопрос: какое значение принадлежит знанию в ее духовной жизни? чем оно было для нее до сих пор и чем оно должно для нее стать в настоящем и в будущем? Основной смысл этого вопроса нам уже раскрыл весь предыдущий анализ; речь идет о характере познавательной установки современного мышления; господствуют ли в нем бытийные или меонические начала? И куда должно оно направить свои усилия, чтобы обезвредить и парализовать разрушительную деятельность меонического разума?
В одном отношении современная европейская культура, казалось бы, превзошла все предшествующая эпохи: она как будто окончательно и бесповоротно преодолела интеллектуализм во всех областях культурной жизни; она уже не верит в реальную силу логического разума так, как в нее верили Античность, и Средние века, и эпоха Просвещения, и идеалистическая философия романтики. Однако если глубже вникнуть, то эта победа оказывается лишь частичной и отнюдь не окончательной: стоит лишь взглянуть на господствующие в наши дни течения социально-политической жизни, чтобы убедиться, что рационалистические соблазны (хотя бы в лице социалистических и коммунистических утопий) продолжают смущать современного человека. А кроме того, интеллектуализм не единственная форма, в которой проявляются меонистические тенденции культуры; существуют и другие не менее действенные и не менее опасные по своим последствиям формы. Такою является, напр., современный позитивизм.
Позитивизм присваивает положительной науке руководящую роль в культуре. Под наукой он разумеет прежде всего естественно-научное знание, которое, по существу, предполагает предметную установку и основывается на предметном опыте. Все другие науки для того, чтобы стать точными, т. е. науками в полном смысле слова, должны равняться по естественным наукам и подобно им должны исходить из предметного опыта и пользоваться соответствующими этому опыту (естественно-научными) методами исследования. Казалось бы, что позиция позитивизма представляет по сравнению со всякими другими точками зрения огромные преимущества. Он основывается только на фактах, на чистом опыте, в нем поэтому должно быть особенно развито чутье реальности и должны совершенно отсутствовать меонические тенденции. Но все эти достоинства позитивизма ограничиваются в лучшем случае сферою «внешнего», естественно-научного (предметного) опыта. Если же вникнуть в его отношение к душевно-духовному бытию, то нельзя не признать, что позитивизм так же мало считается с своеобразием этой области и также насилует своими методами исследования относящиеся к ней факты, как напр., рационализм. Исходя из чисто предметной установки позитивизм не видит непосредственно ничего кроме естественно-научных фактов, все же остальные явления действительности (душевные-духовные) входят в его поле зрения лишь постольку, поскольку они могут быть уподоблены естественно-научным фактам, т. е. подвергнуты опредмечиванию. Только теперь, когда позитивизм в философии и отчасти и в науках о духе постепенно теряет свое господствующее положение, начинает выясняться, до какой степени он своим узким и односторонним пониманием действительности опустошает, нивелирует и опошляет духовную жизнь, закрывая ей доступ к более глубоким пластам бытия. Но позитивизм не только теория, и преодоление его в философии не решает его судьбы. Представляя собой то умонастроение, которое наиболее соответствует всему жизненному укладу и жизнепониманию современного европейского человечества, он все более завладевает умами широких масс и потому особенно опасен для духовной культуры в целом. Свойственные ему меонические тенденции настолько сильны и настолько глубоко проникли в душу современного европейца, что грозят ее совершенно искалечить и окончательно лишить способности к восприятию высших форм духовности.
21
Этой опасности не устраняют, однако, и другие умственные течения современности, которые глубже захватывают духовную жизнь и этим отчасти преодолевают односторонность позитивизма. Таков выросший на почве романтизма идеализм. Великая заслуга романтизма не только в том, что он широко раздвинул границы духовного понимания и положил этим начало историзму XIX века, открывшему новую эру в науках о культуре; заслуга его и в том, что он укоренил это понимание глубже в самой реальной жизни. Настоящее понимание никогда не исчерпывается чисто интеллектуальным актом. Оно имеет более глубокую психическую основу и обусловлено некоторым, хотя бы и незначительным, жизненным и эмоциональным приобщением к понимаемой реальности, которая сообщает ему характер вживания. Вживанию-пониманию доступна не только чужая индивидуальная жизнь, но все вообще формы и проявления душевного и духовного бытия (дух культуры, стиль эпохи, духовные течения, «планы» духовной жизни и т. п.). Благодаря вживанию вся интеллектуальная жизнь, основанная на понимании, приобретает подобие настоящей реальности. В романтизме эта способность интеллектуально жить в ином и иным достигает высшей ступени развития и утончения; из его сокровищницы черпает и культура наших дней, в особенности современный идеализм. Но в этом обогащении духовной жизни, которое принес с собой романтизм, кроется, с другой стороны, серьезная опасность. Как ни важно это понимающее сопереживание для внутреннего развития духовной жизни, до какой бы степени тонкости и изощренности оно ни доходило, все же оно не настоящая, полновесная реальная жизнь, а лишь подобие ее, лишь полуреальность, остающаяся почти всегда в пределах интеллектуального, идеального, отраженного плана бытия, который никогда не может собою заменить самую непосредственную жизнь, так как оторван от нее объектирующим актом рефлексии. На такой объектирующей рефлексии основано в конечном итоге и вживание[82]. Тем не менее полуреальный характер переживаний, связанных с вживанием, настолько сближает их с первичными, неотраженными переживаниями, что они легко могут занять место этих последних и присвоить себе в духовной жизни господствующее положение. Соблазны такой подмены очень велики. Интеллектуальное вживание бесконечно расширяет и обогащает духовное бытие индивидуума: приобщая его к жизни всего остального мира, оно вместе с тем не захватывает самого ядра его личности, не предъявляет к нему таких требований и не налагает на него такой ответственности, как самобытная, подлинно реальная духовная жизнь. Иначе говоря, удерживая его в разреженной атмосфере отраженного бытия, оно предоставляет ему возможность развиваться по линии наименьшего сопротивления. Нечего и говорить о том, как сильны меонические тенденции в жизни, построенной на такой подмене, на таком паразитировании на чужой духовности. Несмотря на свое кажущееся богатство, она внутренно пуста, ибо неукоренена в том подлинном опыте, которого требует Сократовское самопознание и который один только и может обеспечить настоящее духовное творчество и реальную напряженность в духовной жизни.
Никогда интеллектуальное вживание не играло еще такой существенной роли в духовном бытии человечества,
