Сережка ткнул пальцем в меню. – На первое.
– Ребенок, ты сдурел, что ли? – ахнула Паулина. – Тебе же колдуны заказали уже. Куда еще это! Капустник в хлебной чаше на свиной голенке и белых грибах, – прочитала она.
– Колдуны на второе, а капустник в хлебе на первое, – невозмутимо заявил ребенок. – Бабушка говорит, без первого нельзя обедать.
Паулина только рукой махнула. Себе она заказала греческий салат, брауни и макиато, сказав, что для нее это вполне аутентично.
– А откуда вы знаете, как шляхтичи ели? – спросила Соня, пока ожидали заказ.
– Алеськина мама рассказывала, – ответила Паулина. – Она историей белорусского быта увлекается. И к тому же Алеськины предки по отцовской линии были шляхтичи. Не Радзивиллы, конечно – так, застенковые.
– Что такое застенковые?
– Бабушка говорит, мелкие, значит, – встрял Сережка. – Застенок – это дом ихний. Ну, в старину так назывался. Мы в нем сейчас живем, когда в Багничи приезжаем. Он большой вообще-то, два этажа и чердак еще, у меня там телескоп стоит, на день рождения бабушка с дедом подарили. Но в Несвиже у Радзивиллов замок точно больше, чем у этих Водынских.
– Но Алесина ведь фамилия Пралеска, – сказала Соня.
– Кто-то когда-то вышел, значит, замуж за какого-то Пралеску, – пожала плечами Паулина. – Это тетю Иру надо спросить, она знает, наверное. Аутентичненькая фамилия, кстати.
– Почему?
– Пралеска – это же цветок. Первоцвет ярко-синий. И у всех Пралесок глаза как раз такие.
Соня вспомнила Алесины глаза и сразу поняла, о каком цветке говорит Паулина. И у Сережки глаза были в точности мамины.
Сидели долго – пробовали друг у друга из тарелок все блюда подряд, и все оказались вкусными. Поглядывали, как мужчине за соседним столом принесли на деревянном подносе семь рюмок с настойками, все разных цветов. Он заметил их любопытство и предложил попробовать вместе с ним самогоночку – оказывается, настойки на ней и были сделаны. Они смутились, а он засмеялся.
Глава 18
Когда вышли на улицу, короткий ноябрьский день уже превратился в вечер.
– Смотрите, как у нас теперь такси вызывается, – сказала Паулина.
Она написала в приложении «Площадь Перемен», и маршрут выстроился сразу, будто указан был самый обыкновенный адрес.
Но доехать прямо до дома не удалось: движение оказалось перекрыто. Вереницей стояли пустые троллейбусы – похоже, затор образовался уже давно.
– А что случилось? – спросила Паулина.
– Не знаете, что ли? – мрачно ответил таксист. – Разгромили вашу Площадь. С утра еще налетели. Тут такое творилось… Озверели совсем. Так людей избивали – еще хуже, чем после выборов тогда. И «Скорым» не дают подъезжать.
Паулина вскрикнула, распахнула дверцу и выскочила из машины. Соня выскочила вслед за ней, вспомнила про Сережку, схватила его за руку и приказала:
– Ни на шаг от меня!
Двор был окружен таким количеством полиции, какого ей не приходилось видеть никогда в жизни. Сверху показалось бы, наверное, что это черная дробь, высыпанная из гигантской горсти.
Но смотреть приходилось не сверху. Вбежав во двор, Соня увидела, что Паулина стоит в окружении четырех черных фигур с дубинками, и быстро пошла к ней, не выпуская Сережкиной руки.
– Паулина, что случилось? – спросила она.
И впервые осознала, как юна и трепетна эта девочка. Конечно, в момент прямого столкновения со злом такие девочки оказываются в смятении и растерянности, это и не должно быть иначе.
– Они… не пускают… – с трудом выговорила Паулина.
Двое верзил с дубинками в самом деле держали ее за плечи. Хотя и одного из них, да просто одной руки одного из них хватило бы, чтобы эти тоненькие плечи сломать.
– Ты! – глядя на Соню, произнес первый. – Живешь тут? Документы!
Не произнес, точнее, а рявкнул. Глаза сквозь прорезь балаклавы смотрели с ненавистью и, Соне показалось, с каким-то мутным страхом. Взглянув в эти глаза, она сразу успокоилась.
– Живу в Москве. Приехала за племянником. Сегодня уезжаю вместе с ним. – Она кивнула на Сережку и потянулась к своей сумке. Верзила качнулся к ней, будто она собралась выхватить оттуда гранату. – Вот мои документы.
Соня достала паспорт, развернула у него перед носом. Билеты развернула тоже, порадовавшись, что на всякий случай их распечатала, и испугавшись, что он может вырвать документы у нее из рук. Это было единственное, чего она испугалась. Удивительно – ведь не считала себя бесстрашной.
– А эта?
Верзила кивнул в сторону Паулины.
– Моя племянница, – ответила Соня. – Я у нее остановилась. – И, не дожидаясь ответа, сказала: – Паулина, пойдем домой.
Неизвестно, собирались ли верзилы их отпускать. То есть скорее всего не собирались, и Сонино спокойствие никак на них не повлияло бы. Но тут с детской площадки донеслись такие жуткие крики, перемежающиеся со звуками ударов, что все четверо, забыв про женщин с ребенком, бросились туда.
– Паулина, пойдем, – повторила Соня.
И, взяв ее за руку свободной от Сережки рукой, повела к подъезду.
Как только вошли в квартиру, Паулина сползла по стенке на пол в прихожей и разрыдалась. Она всхлипывала, вздрагивала, затылок ее ударялся о стену под вешалкой, а висящий на этой вешалке красный английский редингот бил ее по лицу деревянными пуговицами. Соня перевесила редингот и присела перед Паулиной.
– Ну что ты? – сказала она. – Ничего же не случилось, Паулинка. Все обошлось.
– Ничего не обошлось!.. – сквозь слезы вскрикнула та. – Они… людей убивают! Убивают! А я… только испугалась, и больше ничего!
Ничего особенного не было в ее словах, но они как вспышка озарили Сонину память. Еще одна летняя картинка встала в ее сознании, будто проступила прямо на стене.
Они втроем приехали после ночной смены в квартиру в Большом Козихинском, Алеся просматривает новости в айфоне, сама она, клюя носом, пытается сварить всем кофе, Женя забирает у нее джезву и отправляет ее спать. Проходя мимо Алеси, Соня видит на экране фотографию: мальчик и девочка лет семнадцати стоят на лавочке и смотрят, что происходит впереди огромной колонны, той самой, под бело-красно-белыми флагами. В руках у мальчика алые цветы, у девочки белые, а на тротуаре – две пары красно-белых же кроссовок, которые они сняли, чтобы не запачкать лавочку. «Господи, – говорит Алеся, – но что же они могут сделать?» Женя бросает короткий взгляд на экран и отвечает: «Они? Больше ничего. Они просто хорошие, порядочные дети». «А кто же нужен?» – спрашивает Алеся.
Жениного ответа Соня тогда не услышала, потому что засыпала на ходу. Она даже смысла того разговора не поняла. А сейчас этот смысл проник ей в самые печенки – так папа это называл.
– Принеси воды, – велела она Сережке. И, как
