свой кабинет. Дверь за ним закрывается, окончательно проводя между нами черту на сегодня.
Я остаюсь стоять в коридоре, чувствуя себя абсолютно потерянной. Бабочки в животе вдруг обращаются в ледяные осколки, царапающие изнутри.
Он признался мне в любви, а потом взял и сбежал, прикрываясь работой! Ещё и ведёт себя так, будто ничего не произошло!
Всё возбуждение и влечение, которое я испытывала, внезапно трансформируются в злость такой же силы. Не имея возможности никак её выплеснуть, я рассеянно глажу Кербера по голове и иду в ванную.
Там я кисну больше часа, не находя себе места. А когда вода остывает, я вылезаю, сушусь и надеваю пижаму, намереваясь лечь спать, лишь бы ни о чём не думать.
Но мысли не дают покоя.
В голове, как заезженная пластинка, звучит признание Егора:
— Я люблю Соню. Она — моя законная супруга. Моя Луна. Никакого развода не будет. Ни завтра, ни через год, ни через вечность.
Психанув, отправляюсь на кухню.
Чёртов Морозов! Почему он себя так ведёт?
То липнет — хрен отлепишь, то ошпаривает холодом и безразличием!
Сделав себе чай, оккупирую кухню и злобно грызу печеньки в полумраке, как хомяк. Кербер, ощущая моё настроение, кладёт тяжёлую голову мне на колени и вздыхает. Я глажу его, немного успокаиваясь, и какое-то время бездумно листаю ленту в социальной сети.
Так проходит чуть больше часа, но злость никуда не уходит. Она достигает точки кипения и требует выхода.
Он не может признаться мне в любви и просто сбежать!
Отправляю чашку в посудомойку. Уже собираюсь вломиться в его кабинет, требуя ответить за свои слова и поведение. Но в последний момент останавливаюсь.
Он, наверное, так ничего не ел и не пил.
Вздохнув, делаю Егору парочку бутербродов. Нарезаю свежий салат и завариваю ягодный чай, на котором красуется забавная подпись «для блонди от Резниковых*».
Подарок от друзей?
Красиво расставив всё на подносе, иду к кабинету. Дверь открываю без стука и захожу, как себе домой.
Егор сидит за столом, уткнувшись в экран ноутбука. Свет монитора рисует мрачные тени на его лице. На моё появление он никак не реагирует.
Зараза!
Издевается, что ли?
— Тук-тук! — бросаю громко, разглядывая Морозова негодующим прищуром.
Хмыкнув, Егор вдруг начинает смеяться. Красиво так, бархатисто.
— Уже соскучилась? — наконец, опаляет меня лукавым взглядом тёмно-синих глаз.
— Беспокоюсь. Вдруг в обморок упадешь от голода или обезвоживания. — Ставлю поднос на стол рядом с ноутбуком. — Твоя рана всё еще заживает. Ешь, — говорю тоном, не терпящим возражений.
На лице Егора мелькает что-то нежное и тёплое, словно солнечный луч. Но эти эмоции исчезают так же быстро, как и появились.
— Я почти закончил. Можем поужинать вместе через час.
— Через час ты точно скукожишься в этом кресле. И вместо симпатичного молодого парня тут будет сморщенный изюм.
Морозов устало трёт глаза ладонью. Улыбка не сходит с его губ, пока он давится смехом.
— Ты меня поражаешь, Луна.
— Ты меня тоже, — цепляюсь за его слова, чтобы начать волнующий меня разговор. — Сначала признаёшься в любви, а потом делаешь вид, что ничего не произошло. Это всё тоже часть твоего спектакля?
Я делаю шаг вперёд, упираясь ладонями в край его стола. Нависая.
— У нас ведь сделка. Я должна знать, где ты играешь, а где…
— Где я что? — кривит уголок губ. Его улыбка преображается, становясь мрачной. — Говорю правду?
Я на мгновение теряюсь от его жёсткого тона и глупо хлопаю ресницами.
— Д-да, — злюсь на себя за эту заминку.
Подцепив пальцами бутерброд, Егор аккуратно откусывает его. Отодвигает ноутбук в сторону и откидывается в кресле с таким видом, словно ждёт продолжения.
— Прекрати это! — Поняв, что он опять выводит меня на эмоции, прихожу в бешенство и хлопаю по столу от досады. — Или для тебя вся жизнь — всего лишь игра?
Так и не доев бутерброд, он кладёт его обратно на тарелку. Вытирает пальцы о салфетку, делает глоток чая. Бросает странный ностальгический взгляд на чашку, а затем рывком поднимается из кресла.
В кабинете тут же становится слишком тесно.
— Я уже не понимаю, где эти грани, разделяющие наш спектакль — игру в мужа и жену, — и реальность.
— Разве я не говорил сегодня, что не люблю повторяться?
Аид — а это он прямо сейчас — стремительно сокращает между нами расстояние, но не касается меня. Я делаю шаг назад, сохраняя дистанцию.
Иначе точно не смогу трезво мыслить…
— И что же изменилось, котёнок? Раньше ты не задавалась этими вопросами, — тихо, вкрадчиво спрашивает он, разглядывая меня из-под полуприкрытых век.
— Я… — обрываюсь на полуслове.
До меня вдруг с чёткой ясностью доходит:
Я не просто влюблена в Егора.
Я… люблю его?
Но как?! Как это случилось? Мы ведь только изображали из себя мужа и жену. Играли!
Когда всё изменилось? Где произошёл это переломный момент?
В груди всё сжимается с такой силой, что трудно сделать вдох.
— Прежде чем требовать ответов у других, Соня, — мягко произносит Егор, увидев немую борьбу на моём лице. — Будь готова сама ответить на чужие вопросы.
Окрестив себя влюблённый идиоткой, с рыком впиваюсь пальцами в короткие волосы, к которым так и не привыкла за всё это время. Прикрываю глаза, с трудом сдерживая эмоции, клокочущие во мне, как в жерле вулкана.
Они сильные. Непривычные. Неуправляемые. Я никогда не сталкивалась с такой противоречивой бурей внутри себя.
На языке вертится целый ворох фраз, обвинений, претензий, вопросов, признаний, но я лишь прикусываю язык, не позволяя им сорваться.
Кроме одного:
— Антон вынудил меня шпионить для него, — выпаливаю я, сжимая руки в кулаки. Смотрю куда угодно, только не на Аида.
Наконец-то я призналась!
Будто тяжеленный камень убрали с груди.
Ответ Егора выбивает пол из-под моих ног.
— Знаю, моя маленькая Софи.
Я резко поднимаю взгляд, глядя на Морозова широко распахнутыми глазами.
— Что?
В горле пересыхает. Стук сердца оглушает, и на краткий миг я перестаю слышать посторонние звуки.
А может это весь мир замер вместе со мной.
По лицу Аида пробегает едва заметное напряжение — сжатые челюсти, шторм в синих глазах. Внешне он абсолютно спокоен, но так ли это на самом деле?
— Ты всё это время… знал? — Лепечу непослушным языком.
Морозов подхватывает меня, не позволяя осесть на пол от шока. Его близость проносится огнём по нервам. И без того ватные ноги подводят меня окончательно, и я буквально повисаю на нём.
— Знал, — по его тону нельзя понять, что он испытывает. Но хотя бы не насмехается, произнося это со всей серьёзностью.
— С самого
