пазухи револьвер; странная мысль вспыхивает в мозгу Авессалома: наконец-то! и, едва шевельнувшись, он с облегчением закрывает глаза, чтобы уж и не видеть последнего мгновения своего бытия, но тут опять слышит голос Калу Курбана, и смысл сказанного с трудом доходит до его сознания: не трогай его, сам подохнет! – и фигура медленно удаляется, продолжая вибрировать, колебаться… спустя минуты отряд растворяется в темноте, и где-то за снежной завесой слышится ржание коня; сон греет Авессалома, приятная истома схватывает плоть, и он думает: умирать не страшно… боль покидает его заледеневшие пальцы, в лицо уже не впиваются иглы мороза, а ног он не чувствует вообще… снег заметает округу – редкий кустарник и ещё торчащие кой-где валуны, – Авессалом подымает руку и делает стирающее движение, словно очищая стекло от налипшего снега… стекло светлеет, и он не может сдержать восторга: перед ним встаёт солнечный день, и молодая трава брызжет вокруг яркою зеленью, – это слегка подболоченные луга за прозрачной Лидейкой, споро несущей вдаль свои зеленоватые воды, – речка является со стороны Росляков, из-за молодого ольховника, и, причудливо изогнувшись за мостиком, весело бежит к Висьмонтам; вдалеке – развалины замка и две причудливые сосны на склоне холма… Авессалом улыбается и хочет взглянуть ещё на родительский дом, родной двор и на огород, засаженный картофельными кустами, но… не может, – тьма собирается над ним, становясь всё гуще, и поглощает реку, замок, влажные луга и всю Лиду, далёкую, любимую… в последнем усилии он ещё успевает вдохнуть колкий воздух, едва слышно всхлипывает и… затихает… его фотографий в моём семейном альбоме – четыре, одна сделана в Лиде, в ателье Барона, две – в Петербурге и ещё одна – в Реште, возле старинной мечети, – увидев её однажды, я спросил деда: это ты, дед? ты разве бывал в Ташкенте? – это Персия, степенно отвечал дед, а с братом Авессаломом мы были на одно лицо… дядя Богдан только из нашей породы выбивался, а так наша фамилия – словно под копирку… в самом деле Авессалом был вылитый дед, и никогда я бы их не смог отличить; все дедовы братья и сёстры прожили необычные жизни, Авессалом в том числе, – потому, думаю я, что и вообще поколение последней трети позапрошлого века попало в самую пору катаклизмов, сотрясавших Империю после упразднения крепостного права на протяжении едва ли ещё не сотни лет, – родился Авессалом предпоследним и был на два года старше моего деда, – так досталась ему тяжкая ноша революционного экспорта, которую взял он на себя даже и против, может быть, своей воли: весной двадцатого года, досыта хлебнув лиха и вдоволь навоевавшись, хотел он было бросить Баку да и вернуться наконец в Лиду, не зная ещё, что через год родной городишко отойдёт к Польше, – и уже собирался, да не тут-то было: Нариманов, только что ставший председателем азербайджанского Совнаркома, привёл его на площадь Свободы, в квартиру Орджоникидзе, и отрекомендовал хозяину самыми лестными словами; Серго усадил гостей за обеденный стол, от души потчевал и засы́пал вопросами, – Авессалом отвечал, и Орджоникидзе, внимательно слушая, не скрывал интереса, – больше всего удивило его знание Авессаломом фарси; вечером явился Раскольников, и Серго представил командующему ценного человечка; Раскольников думал недолго и сразу пригласил в путь, но Авессалом отказался, мотивируя свой отказ желанием вернуться в Лиду, – тут Нариманов нахмурился и, злобно посверкивая чёрными глазами, с железом в голосе произнёс: а ведь ты нужен нам, джан! и Авессалому пришлось согласиться, потому что с Наримановым никак нельзя было спорить, – между тем подошла ночь, – Авессалом и Раскольников, простившись с хозяевами, вышли к воротам и уселись в открытый автомобиль, помнивший ещё астраханские пески и даже сохранивший на своих боках пулевые отметины белых гвардейцев; за рулём сидел дюжий матрос, едва помещавшийся на сиденье; не говоря сло́ва, матрос завёл двигатель и быстро поехал по безлюдным бакинским улицам, – миновав Приморский бульвар, машина пошла по набережной в направлении Баилова мыса и вскоре стала в военной гавани, – возле каменной стенки угрюмо покачивалась во тьме громада эскадренного миноносца «Карл Либкнехт», куда и поднялись пассажиры авто; Раскольников сразу же дал приказ выйти в море, – защёлкали сочленения якорной цепи, и загремел выбираемый якорь, миноносец дрогнул и медленно-медленно отвалил от берега… гудели машины, шуршали лебёдки, звучно ударил гонг… «Карл Либкнехт» тихо крался с потушенными огнями мимо береговой линии Наргена, ориентируясь на его невысокий маяк, за флагманом следовали другие корабли Волжско-Каспийской флотилии; рано утром суда выстроились в кильватерные колонны и вышли в открытое море следом за миноносцем; слева видны были крейсеры и канонерские лодки, справа, за «Карлом Либкнехтом», – два эсминца, «Деятельный» и «Расторопный», а в центре – защищаемые со всех сторон орудиями военных кораблей транспорты, разместившие на своих палубах отряды Ивана Кожанова, которым предстояло штурмовать Энзели́, – здесь, в уютной портовой бухте, дремал деникинский флот, сведённый при отступлении из Баку; Персию контролировали британцы, и Раскольников понимал, что ему предстоит открытое противостояние… ранним рассветным утром 18 мая 1920 года флотилия подошла к северо-восточному берегу перламутровой Персии, – стоя рядом с Раскольниковым на палубе, Авессалом всматривался в хаос плоских крыш и саманных сараев… вдалеке виден был дворец губернатора, похожий на неровный кусок плотного рафинаду, ещё дальше, слева, располагался игрушечный Казьян, уставленный спичечными коробка́ми казарм, ангаров и военных складов в окружении тонкоствольных пальм; разглядывая в бинокль береговую линию, командующий сказал вполголоса: орудия… и Авессалом в самом деле увидел в стороне от Казьяна с десяток шестидюймовок, казавшихся набором детских игрушек; людей, впрочем, ни возле орудий, ни вообще на городских улицах не было… штурм? спросил он, – штурм! ответил Раскольников и махнул рукой, – в 7 часов 19 минут флагманский миноносец дал залп по Казьяну, другие суда поддержали огонь, и один из первых же выстрелов поразил штаб британского гарнизона; одновременно под прикрытием канонерок и крейсера «Бела Кун» начал высаживаться десант, – шлюпки с матросами понеслись вперёд, и эту чудесную картину Авессалом помнил до конца своих дней: опуская и вслед за объединённым рывком вздымая вёсла, матросы двигали шлюпки вперёд, – те, кто был свободен от вёсел, крепко сжимали в руках винтовки… лица людей обращались в сторону берега, и сами фигуры матросов выражали уже крайнее нетерпение, – ветер трепал синие голландки, вздымал белые воротники, а ленты бескозырок десантники держали в зубах! вёсла плескали, роняя искрящиеся на солнце капли, и споро спускались в тёмную воду, закручивая и закручивая на ходу воронки бурунчиков, – Энзели спал, ничего не предвидя… матросы гребли, а поодаль твёрдо стояла громада тёмной эскадры, насупленной, нависшей своей грозной мощью над прибрежными водами; шлюпки тем временем приставали к берегу, и матросы, не дожидаясь песка, спрыгивали на мелководье… вот, взяв на изготовку винтовки, быстрым шагом двинулись они вглубь побережья, и на фоне зелёных пальм вдруг взметнулось алое знамя! ветер трепал полотнище, матросы сосредоточенно шли вперёд, и что-то жуткое видел Авессалом в этой картине: в полном молчании двигались люди, и беззвучно реяло полотнище знамени, а напротив в зловещей неопределённости стояли жёлтые саманные домики, слегка укрытые ещё не рассеявшейся рассветной дымкой… флагманский миноносец медленно повернулся, тяжко вздохнул и, натужно ухнув, дал ещё залп в сторону Казьяна! прочие суда сразу ответили, и через мгновения мирный берег превратился в ад… саман разлетался в пух и прах, вспыхивала солома, в воздухе крутились доски и обломки деревьев, плотный дым заволакивал даль, и вот со стороны казарм двинулись навстречу десанту неровные ряды воинов в белых чалмах, – то были гуркасы, посланные англичанами в самое пекло, – отважные воины не могли показать врагу отвагу и удаль, – они шли по открытой местности, вовсе не защищённые ландшафтом, и не сумели даже сблизиться с моряками, чтобы принять сражение, – артиллерийской стрельбой эскадры гуркасы были развеяны, а те, кто остался жив, в панике побежали… как можно было прозреть эту картину более двадцати лет назад, думал Авессалом, когда юность сулила ему одни победы и только движение вперёд, как можно было видеть себя совсем другим, – не беспечным пацаном
