задержавшись, Гречка тоже. Пшенка глянул, кивнул своим мыслям, и пошел дольше. Мне же, чтобы двинуться вперед, пришлось приложить большие усилия.
А дальше было хуже. Двое бойцов лежали рядом, а вокруг валялись их конечности, причем почему-то нечетное число. Спустились в окоп, увидели еще одного бойца — сперва я подумал, что он просто сидит и отдыхает. А потом заметил, что из живота у него торчат какие-то шланги. Хотя это были вовсе не шланги, это были человеческие кишки.
Мы прошли чуть дальше, но так и не встретили никого.
Мне было не очень. Тошнило. Захотелось надеть противогаз, но потом я очень ярко представил, как меня в этот самый противогаз вывернет. Как я буду выскребать из него блевотину, а надеть потом все равно не смогу. Я даже пожалел о том, что поел сегодня.
Парни молчали. Было понятно, что тяжело не только мне, но и им. Все-таки это свои солдаты, и они тут держались. А их всех убили. Дальше я просто старался идти след в след с остальными, и смотреть на землю, чтобы не видеть, что тут творилось.
Метров через триста окопы и блиндажи закончились, началась нейтралка. Поле, заросшее бурьяном и изрытое воронками. Тут тоже валялись трупы, но уже старые. Тут наверняка в штурмы друг на друга ходили, вот так и остались гнить.
У меня стало темнеть в глазах. Не то чтобы темнело, а будто весь мир отодвинулся на полшага. Я шел и слышал свои шаги откуда-то со стороны, как будто они были не мои.
— Газы, — негромко сказал Рис.
Я натянул противогаз, остальные сделали то же самое. Резина обжала лицо, обзор сузился стеклами. Дышать стало тяжелее, воздух пошел через фильтры, и выходил наружу через клапан. Стекла моментально запотели.
Я взялся за автомат, остальные тоже. Хорошо хоть фильтр на этом противогазе слева, и он не мешает целиться. Правда при этом еще и голову в сторону тянет, что тоже не очень удобно.
Дальше мы двинулись вперед, держа оружие наготове. Но по нам не стреляли, вообще. И никакой жизни впереди видно не было, никакого шевеления.
Их позиции с виду были в полном порядке. Нет, то есть разрушения были, но не очень сильные — на каждые десять снарядов с их стороны в ответ прилетал едва один наш. Окопы целы, блиндажи целы, и вообще. И в целом оно не выглядело таким, будто тут шел бой.
Но его здесь уже и не было. Потому что умирали они от кое-чего другого.
Первый труп лежал поперек траншеи лицом вниз. Руки его были подвернуты так, будто он держался за живот, и так рухнул. Кожа на затылке пятнистая, от шеи вверх расходились темные пятна. Вот оно — геморрагический синдром, подкожные кровоизлияния. На последней стадии сосуды попросту лопались, и кровь изливались всюду, откуда могла.
Мы двинулись дальше, и я увидел второго — этот сидел, прислонившись к бетонному блоку, голова его была откинута назад, рот открыт, а грудь была испачкана черной кровью. Это была засохшая кровь. Глаза тоже черные — все сосуды лопнули. Лицо опухло, и на коже такие же темные пятна.
Гречка прошел мимо него, посветил фонарем в блиндаж.
— Тут трое, — сказал он спокойно. — Тоже все.
Мы шли дальше, и с каждым шагом находили новых.
Еще один лежал на дне окопа в позе зародыша. Скрюченный, руки были прижаты к животу, колени к груди. Я представил, как ему было больно перед смертью. Кровь шла из рвущихся капилляров, из легких, кишечника, почек. Вот он и скрючился, чтобы ему стало хоть немного легче. Это не быстрая смерть.
Был еще один — пытался куда-то ползти. Дополз до бруствера, а под ним была черная засохшая лужа.
Еще один в позе лотоса.
И все в НАТОвской форме. На самом деле они заслужили то, что получили. Пришли на нашу землю за ресурсами и территорией, и им пришлось заплатить за это двумя жидкостями — кровью сыновей и слезами матерей. Вот они сейчас кровью и платили, мать их. У всех нашивки, флаги, еще что-то.
Рис шел впереди и фотографировал на коммуникатор. Гречка осматривался вокруг, заглянул в еще один блиндаж, тоже вышел.
И тут до меня дошло. Я сделал это.
И пускай собаке собачья смерть, но ведь…
Но ведь никто не отпустит меня после того, как я это увидел. Никто и никогда. Либо прикопают, либо посадят куда-нибудь до конца жизни.
Меня скрутило. Я остановился, согнулся и меня чуть не вырвало прямо в противогаз. Я сглотнул — не помогло. Еще раз сглотнул. Гречка стояла комом в горле, я пытался дышать глубже, но помогало не особо.
— Рама, — послышался голос Гречки. — Ты как?
— Нормально, — ответил я. Голос прозвучал как-то издалека. Меня постепенно выбрасывало из собственного тела.
Деперсонализация и дереализация. Да, термины помню, что они означают — не помню.
— Не нормально, — сказал Рис, подходя ко мне. — Сядь, отдышись.
Я и сел. На краю окопа, рядом с одним из трупов. Тот лежал в полуметре от меня, и мне в глаза бросилась татуировка. Что-то готическое, причем на немецком языке. Что это немецкий — знаю, а самого языка не знаю, разобрать не смог. Но парень молодой. Может моложе меня.
Потом поднялся и все-таки побрел следом за остальными. Скоро мы остановились возле машин, немецких военных грузовиков «Мерседес».
— Все, — сказал Рис. — Хватит. Я зафиксировал. Все мертвы. Подождем еще немного для верности, и будем эвакуироваться. Пошли, парни.
Они двинулись обратно, в сторону нейтральной полосы, а я остался стоять. Они обратили на это внимание не сразу, но Рис остановился, повернулся ко мне.
— Рама, ты слышал? — спросил он.
— Слышал, — ответил я.
— Идем, — сказал он.
— Я не пойду, — я покачал головой.
Остальные обернулись в мою сторону.
— Что значит не пойду? — спокойно спросил Рис.
— То и значит, — ответил я. — Я туда не пойду. Назад не пойду.
Меня уже трясло, я вспотел, как будто через мои поры каплями выходила душа. Я отчаянно боялся того, что мне придется идти назад. Но при этом голос мой звучал совершенно спокойно. И это был не мой голос.
— Ты охренел? — спокойно спросил Гречка.
— Может быть, — ответил я. — Может быть охренел. Может быть и нет. Но я туда обратно не пойду.
Я сам не
