не то, что придётся и дальше тащить эту лямку, а то, что этих пацанов у меня могли отнять. Ловлю себя на этой мысли и внутренне матерюсь.
Всё. Пропала Колода. Железная броня дала течь, и туда хлынула банальная, пугающая привязанность.
— Так, штаб! — поднимаюсь на ноги, возвращая телу привычную монументальность. — В ружьё! Денис, бросай свои прописи, у нас спецзадание повышенной важности. Михаил говорил, через волонтёров можно передать видео-привет в госпиталь. Будем записывать контент для раненого бойца.
Через полчаса в гостиной разворачивается съёмочная площадка. Я устанавливаю смартфон на штатив, предварительно вытерев объектив от следов детского пюре. В кадре — весь наш наличный состав ОПГ.
— Так, все смотрят в чёрный кружочек, — командую, включая запись. — Денис, улыбайся, ты не на допросе в НКВД. Пашка, убери палец из носа брата, отец и так контужен, не надо добивать его визуальным шоком.
Денис выступает первым. Он выходит вперёд, усердно машет рукой в камеру и выдаёт чёткий, как на параде, рапорт:
— Пап, привет! У нас всё нормально. Я получил две пятёрки по математике. Тома научила меня варить пельмени, они почти не развалились. Мы тебя ждём, выздоравливай!
Следом в кадр вваливается тяжёлая артиллерия. Близнецы, завидев мерцающий экран, устраивают форменный штурм штатива. Пашка радостно агукает, демонстрируя камере свои два беленьких нижних зуба, а Сашка усердно дует пузыри и пытается отодрать защитное стекло.
Синхронность у парней по-прежнему потрясающая — орут не по делу, но исключительно командно. Кот Иннокентий тоже попадает в кадр, и его пушистый хвост величественно проплывает на заднем плане, символизируя стабильность домашнего очага.
В конце записи в кадр вхожу я. Мои сто десять килограммов домашнего трикотажа заполняют собой примерно две трети экрана. Беру близнецов под мышки, смотрю прямо в объектив своим фирменным, врачебным взглядом, от которого у интернов обычно подкашиваются коленки, и сухо говорю:
— Ну привет, Колодин. Ранение мы твоё заценили, справку из госпиталя примем к сведению. Парни, как видишь, укомплектованы, досмотрены и готовы к дальнейшей эксплуатации. Короче, Олег. Мы тут ждём. Так что давай без глупостей там. Залечивай свои мягкие ткани и возвращайся в расположение части. Конец связи.
Выключаю запись и отправляю файл по нужному номеру.
Дело сделано.
Жизнь продолжается, и декрет Колоды переходит в стадию ожидания главного раненого.
Глава 11
Мой официальный декретный отпуск приказал долго жить ровно три недели назад.
Пётр Вадимыч встретил меня в дверях клиники со слезами на глазах и бутылкой элитного коньяка, которую он, кажется, прятал в сейфе со времён защиты своей докторской диссертации.
Отделение без Колоды, как и следовало ожидать, начало медленно сползать в пучину экзистенциального хаоса и бумажной анархии.
Так что теперь моя жизнь напоминает безумный логистический квест повышенной сложности.
Утром мои сто десять килограммов административной мощи строят интернов в смотровой, днём я принимаю сложные роды, а вечером лечу домой, попутно отслеживая по камере видеонаблюдения, как наша новая няня справляется с моим домашним партизанским отрядом.
Няня, к слову, оказалась бывшим майором внутренней службы в отставке, так что близнецы у неё ходят по струнке, а Денис безоговорочно капитулировал перед её умением собирать автомат Калашникова из подручных средств.
Я полностью переписала свою личную матрицу. Мой идеальный, стерильный мир без детских криков и разбросанных подгузников разрушен окончательно, бесповоротно, и — самое страшное — мне это чертовски нравится.
— Тамара Игоревна! — Анечка влетает в мой кабинет, когда я как раз пытаюсь заполнить тридцать четвёртую за день историю болезни. — Там… там к вам пришли. Прямо в приёмный покой. Мужчина. Сказал, из расположения части.
Я медленно поднимаю голову. Календарь на стене упрямо напоминает, что сегодня пятница. Тот самый день, когда Олега должны были официально комиссовать после госпиталя и финальной проверки документов.
— Поняла, Анечка, — неторопливо поднимаюсь и оправляю свой неизменный халат формата XXL. — Иду.
Каравеллой плыву по коридору отделения, и мои сто десять килограммов веса почему-то кажутся мне непривычно лёгкими. Перед автоматическими дверями приёмного покоя на секунду замираю и нервным жестом поправляю, а потом решительно толкаю створку.
Он стоит у окна, спиной ко мне.
Первое, что бросается в глаза — Олег стал шире в плечах. То ли армейский бушлат визуально добавляет ему монументальности, то ли эти месяцы на контракте действительно выбили из него всю прошлую, лощёную смазливость.
Когда муж разворачивается на звук шагов, я едва не присвистываю.
Никаких коротких трусливых смешков и бегающих глазок.
Лицо обветренное, на щеке бледнеет тонкий шрам — привет от того самого госпиталя, — а взгляд стал тяжёлым, спокойным и каким-то… правильным, что ли.
Мужским.
В правой руке Олег держит огромный, совершенно нелепый букет из каких-то диких гербер, а в левой — увесистый кожаный портфель.
— Ну привет, Колодин, — я останавливаюсь в трёх шагах от него и, скрестив руки на груди, включаю защитный сарказм. — Смотрю, мягкие ткани предплечья восстановились в полном объёме? И даже сил хватило удержать букет. А где камуфляж потерял, герой?
Олег смотрит на меня не так, как десять лет назад, когда уходил к молодой и фертильной, и даже не так, как во время наших истеричных видеозвонков из блиндажа.
Он смотрит на меня сверху вниз — с таким глубинным, искренним уважением и особым совершенно новым для нас обоих чувством, что у меня на несколько секунд включается лёгкая тахикардия.
— Привет, Тома, — голос у него тихий, густой. Олег делает шаг навстречу и протягивает мне этот веник из гербер. — Камуфляж в каптёрке остался. Вот… это тебе. И ещё кое-что.
Он приподнимает портфель.
— Тут подъёмные, боевые и компенсация. Полный расчёт. Хватит, чтобы полностью закрыть все долги по той квартире, выплатить тебе за услуги няни по самому высокому тарифу и ещё останется на нормальный отпуск для всей нашей… для детей, короче. Я всё верну, Том. До копейки!
Я не бросаюсь к нему на грудь, и мы не целуемся (как ждут прилипшие к стеклу сослуживцы).
Во-первых, Колода слишком гордая баба, чтобы по первому свистку падать в объятия бывшего. Во-вторых, мои сто десять килограммов цинизма требуют чёткой инвентаризации чувств, а не латиноамериканских соплей.
— Цветы приму в качестве компенсации за моральный ущерб моему ковру в гостиной, — забираю букет и, покосившись на медсестёр и интернов, чьи локаторы сейчас работают на полную мощность, понижаю голос: — Насчёт денег — поговорим дома. Бухгалтерское образование у меня отсутствует, но чужие алименты я умею считать виртуозно!
Олег вдруг улыбается, и в этой его улыбке нет прежней наглости — только чистая, тёплая радость от
