в такси и едем домой. У нас по плану — штурм ванны! Петров, неси слинги, будешь работать подъёмным краном!
Глава 7
Когда мы триумфально возвращаемся из клиники домой, мой кот Иннокентий как раз ужинает.
Точнее, пытался... Но при виде нашего цыганского табора, вваливающегося в прихожую с криками и баулами, Кеша испуганно давится премиум-кормом и по-пластунски, прижав уши, уползает под кровать.
Всё, суверенитет животного растоптан окончательно.
Я без лишних предисловий тащу младших в ванную. Организация водных процедур для двух семимесячных малышей — это вам не спайки в малом тазу разделять, тут нужна особая тактика.
Купаю я их конвейерным методом, растопырив свои сто десять килограммов живого веса над акриловым бортиком так, что спина снова начинает тихо материться на латыни.
Старший в это время занимается ужином.
Да-да, мой семилетний замкомвзвода Денис берёт на себя тыловое обеспечение и авторитетно заказывает еду через приложение в моём телефоне.
Судя по доносящемуся из кухни запаху, нас ждёт гастрономический разврат из пиццы и наггетсов.
Ну и ладно.
Моему фартуку от Гуччи уже всё равно терять нечего, он и так в разводах от детской смеси.
Ближе к одиннадцати вечера, сытые, чистые и смертельно уставшие, мы наконец валимся спать.
Ну, как валимся…
Лично я обрушиваюсь на свою огромную кровать с ортопедическим матрасом, как уставшая тюлениха на лежбище — монументально, бесповоротно и с глухим вздохом облегчения.
А вот у мелких диверсантов внезапно открывается второе дыхание. Дети ещё какое-то время используют мои роскошные формы в качестве батута. Пашка пытается переползти через мой правый бок, Сашка усердно прыгает на животе, а Денис устраивается под мышкой, как под крылом стратегического бомбардировщика.
Но мне после сорока восьми часов без сна и экстренной операции в клинике уже абсолютно по барабану.
Пусть прыгают.
Главное — периметр зафиксирован, все живы, а Колода в режиме энергосбережения практически непробиваема.
* * *
Экран смартфона начинает ползать по журнальному столику, вибрируя в такт какому-то маршевому ритму, ровно в одиннадцать вечера.
В этот момент я как раз нахожусь в блаженном состоянии полураспада — сижу на ковре и, вытянув свои монументальные ноги, пытаюсь сообразить, почему на левом колене у меня след от яблочного пюре, а на правом — отпечаток детских зубов.
Вспыхивает видеозвонок. Снова тот самый засекреченный номер, от которого у меня внутри каждый раз невольно включается режим «сейчас Колода будет командовать парадом».
— Живая сила на связи, — принимая вызов, бурчу в динамик и лениво подпираю голову рукой. — Надеюсь, ты звонишь сообщить, что тебе досрочно выдали премию за взятие штурмом полевой кухни, Олег?
Экран моргает. Картинка сегодня на удивление чёткая, без прошлых помех. Олег сидит на каком-то ящике внутри тёмного блиндажа, на заднем плане тускло горит светодиодная лента.
Выглядит он уже не так катастрофически, как в прошлый раз — копоть с лица смыл, бушлат застёгнут на все пуговицы, но глаза… Глаза уставшие, как у первокурсника меда перед экзаменом по анатомии.
— Привет, Том, — он пытается улыбнуться, и от этой улыбки у него вокруг рта собираются такие глубокие складки, каких я у него за все три года нашего брака не видела. — Как вы там? Извини, что так поздно. Только до точки связи добрался.
— Для матери троих детей одиннадцать вечера — это глухой полдень, Олег, так что не извиняйся, — зевнув, я перевожу фронтальную камеру на диван. — Наслаждайся панорамой.
На безупречно сером велюре, который до появления этой банды не знал, что такое человеческие жидкости, сейчас царит полная идиллия.
Два близнеца спят валетом, синхронно задрав четыре пятки к потолку. Пашка умудрился зажать в кулаке ухо спящего рядом кота Иннокентия, и Кеша — этот гордый, кастрированный британский аристократ — безропотно терпит насилие над своей личностью.
Видимо, понял, что против лома в виде младенца нет приёма.
Денис спит тут же, положив голову на диванную подушку и обнимая учебник по математике за первый класс.
— Пашка сегодня совершил эволюционный прорыв, — сухо, как на утренней пятиминутке, рапортую я. — Научился стоять без поддержки. Скоро этот снаряд станет обладать повышенной маневренностью, и приходится обкладывать периметр подушками. Сашка сожрал кусок картонной коробки от детской смеси. Живой, весёлый, стул регулярный, консистенция в норме. Справку о составе стула высылать не буду, поверишь на слово.
Олег на том конце провода издаёт короткий, хриплый смешок. Смотрит на экран так, будто ему показывают трансляцию с другой галактики.
— А Дениска? — тихо спрашивает он.
— А твой старший сегодня принёс из школы первую пятёрку по чистописанию, — я не без гордости хмыкаю, вспоминая, как мы три часа подряд выводили эти несчастные палочки с завитками. — Учительница написала в дневнике: «Прекрасная работа, Денис!». Пацан гордый, и я выдала ему премиальные — три шоколадные конфеты и законное право не мыть за собой тарелку после гречки.
Олег молчит. Долго. Я вижу, как у него в экранном свете блестят глаза. Он сглатывает, трёт переносицу и качает головой.
— Томка… Ты невероятная. Я смотрю на тебя и поверить не могу. Другая бы на твоём месте уже инспекцию по делам несовершеннолетних вызвала, орала, проклинала меня. А ты… Ты как скала, Тань. Какая скала? Колода ты. Железная.
— Меньше пафоса, Колодин, — холодно обрываю я его комплименты в зародыше. — Я просто прагматик. Орать — это нерациональный расход кислорода. Мне проще выстроить эту ОПГ по росту и заставить их функционировать в заданном режиме.
— Прости меня, — вдруг говорит он, и голос у него падает до какого-то совсем интимного, старого регистра. Того самого, из нашей прошлой жизни, когда мы ещё верили, что у нас всё будет хорошо. — За то, что тогда… десять лет назад. Я ведь испугался, Том. Ты стала такая… сильная, вся в этой своей работе, в расстройстве после неудачного ЭКО. А я почувствовал себя лишним. Дурак был. Трусливый, наглый дурак. Понял это, только когда всё потерял.
У меня внутри на долю секунды что-то коротко покалывает — старая, заржавевшая игла нашей общей семейной драмы. Но я — Тамара Колодина, у меня за плечами сотни экстренных операций, и я умею купировать кровотечение одним движением зажима.
— Так, стоп, — сузив глаза, смотрю прямо в объектив камеры. — Сеанс самобичевания и воспоминаний о делах минувших дней объявляю закрытым. Прошлое в прошлом, Олег. Оно сдано в архив и списано за истечением срока давности. Мне твои извинения сейчас ни к какому месту не пригодятся — ими ни Пашке, ни Сашке попу не вытрешь и смесь не оплатишь. Ты мне тут
