системным сообщением: «Связь прервана».
Опускаю руку с телефоном, и в гостиной снова воцаряется звенящая тишина, только Пашка во сне чмокает губами, досасывая воображаемую бутылочку.
Я замираю посреди разбросанных вещей, в мокрой блузке, а сто десять килограмм моего уязвлённого, запертого на десять замков прошлого, кажется, только что бесцеремонно взломали без всякого пин-кода.
— Ну и что мы стоим? — оборачиваюсь к Денису, который всё ещё смотрит на меня как на командира полка. — Неси веник, партизан. Будем ликвидировать последствия визита твоего воинственного папаши в мою мирную жизнь.
Глава 5
— Так, шкет…
— Денис, — тихо, но твёрдо перебивает он.
— Верно, Денис, — смягчаюсь я. — Зови меня тётей. Хорошо? Не мамой…
«А то у меня мурашки по всем моим килограмм уверенности».
На том и порешили.
Пусть лучше тётей меня зовёт, а не мамой, как велел бывший муж…
А вот вывших врачей не бывает. Это такая же непреложная медицинская аксиома, как и то, что бахилы всегда рвутся в самый неподходящий момент, а чашка чая остывает ровно в ту секунду, когда ты, наконец, улучила минутку между пациентами и подносишь её к губам.
Мой телефон практически бьётся в конвульсиях, раскаляясь до температуры обшивки космического корабля, входящего в плотные слои атмосферы.
Пациентки плевать хотели на мой официальный отпуск, выбитый Петром Вадимычем. Для них я не «женщина с тремя чужими детьми», а — Колода, последняя надежда городского масштаба.
— Да, Надежда, слушаю, — зажимаю смартфон между ухом и плечом, попутно пытаясь левой ногой совершать маятниковые движения, укачивая Пашку в автолюльке. Качаю так усердно, отчего мои сто десять килограммов живого веса создают в гостиной лёгкую сейсмическую активность. — Что значит «живот потянуло»? Где потянуло? На сколько пальцев ниже пупка? Надя, выдыхай. Твой муж уже ищет в интернете адреса круглосуточных моргов для мужчин? Передай ему, что если он не перестанет мерить тебе давление каждые сорок секунд, я приеду и лично измерю ему уровень IQ сковородкой. Набери ванну. Нет, не горячую. Тёплую. Лежи десять минут и в койку, завтра утром Анечка тебя посмотрит. Всё, отбой.
Сбрасываю вызов и тут же перехватываю Сашку. Этот мелкий диверсант за последние пятнадцать минут развил скорость реактивного снаряда и сейчас целенаправленно ползёт к кошачьей миске.
Мой кот Иннокентий сидит на кухонном гарнитуре и взирает на этот триумф чужой генетики с выражением глубокого экзистенциального ужаса.
— А ну стоять, криминальный элемент! — я подхватываю Сашку за шиворот бодика, свободной рукой хватаю влажную салфетку и ликвидирую под носом младенца подозрительный пузырь. — Нам ещё кошачьего корма в рационе не хватало. Кеша и так на меня в суд по правам животных подать собирается за подрыв его личного суверенитета.
Сашка в ответ выдаёт радостное «Бу-э!» и пытается схватить меня за цепочку на шее. Пальцы у семимесячного человека — это, я вам скажу, тиски похлеще хирургических зажимов.
Из угла гостиной доносится тихий, едва слышный смешок.
На краю серого дивана, забаррикадировавшись подушками, сидит лохматый семилетний партизан, который первые сутки вообще передвигался по квартире исключительно вдоль стеночки и общался со мной междометиями.
— Что смешного, Денис? — я усаживаю Сашку себе на колени, чувствуя, как моё махровое полотенце, временно заменяющее блузку, стремительно покрывается детскими слюнями. — Твоя мачеха сейчас похожа на индуистское божество Кали, только вместо черепов у меня на шее висят использованные подгузники.
— Вы смешно ногой качаете, — выдаёт пацан, и на его хмурой мордашке впервые за все дни появляется вполне человеческая, несмелая улыбка. — Как робот. А папа, когда Пашка орал, просто прыгал с ним на фитболе. Долго-долго! Только слова плохие говорил…
— Твой папа и за это от меня получит, — авторитетно заявляю я, вытирая Сашке второе пришествие пузырей из носа. — Но твой совет мне не пригодится. Если буду прыгать на фитболе со своими габаритами, мы провалимся к соседям снизу на три этажа вместе с котом. Так что нога — стратегический выбор. Иди лучше, помоги.
Денис несмело сползает с дивана и вставляет маленькие ступни в мои огромные тапки. Я не разрешаю ему ходить босиком — паркет после атаки детской смесью и тальком напоминает каток в Парке Горького. Скользко до жути!
— Чего делать? — останавливаясь в метре от меня, спрашивает он.
— Держи бутылочку. Твоя задача — вовремя вставить её в принимающее устройство, как только Сашка откроет рот на угол более сорока пяти градусов. Справишься, замкомвзвода?
— Справлюсь, — Денис берёт тёплую пластиковую тару, подходит ближе и аккуратно присаживается на ковёр рядом с моим монументальным бедром.
Смотрит на меня снизу вверх, но уже без первобытного страха, с которым встретил в клинике. В его глазах появляется доверие, ради которого люди, собственно, и идут в акушерство.
Спокойствие.
Если эта большая, громкая женщина здесь — значит, небо на голову не упадёт.
Я обвожу взглядом свои некогда стерильные, идеальные апартаменты. По дизайнерскому торшеру сиротливо стекает капля яблочного пюре. Мой любимый шёлковый халат пахнет смесью «НАН-1» и лавандовым детским мылом.
Мой тихий, предсказуемый, выстраданный годами одиночества мир разрушен. Причём не просто разрушен, а раскатан в блин тяжёлой гусеничной техникой в виде трёх пацанов Колодиных.
И самое страшное, товарищи… мне внутри этого погрома почему-то совершенно не хочется выть.
В кармане халата снова врубается вибрация. Я инстинктивно тянусь к нему, ожидая очередную порцию жалоб на изжогу от беременных со всего района, но на экране высвечивается прямой номер ординаторской.
— Колодина на проводе, — рявкаю, перекрывая победное чавканье Сашки, которому Денис ювелирно внедрил бутылочку.
— Тамара Игоревна! — в трубке раздаётся панический, устремляющийся в заоблачные выси голос Анечки. Из динамика отчётливо доносится писк мониторов и суета нашей предродовой. — Тамара Игоревна, беда! Савина! Двадцать вторая неделя, помните? У неё отслойка! Пётр Вадимыч на операции с тяжёлой роженицей, я одна, тут… тут кровит сильно, Савина в истерике, муж её в обмороке прямо на кафеле лежит, я не знаю, за кого хвататься! Она орёт, что подпустит только вас! Тамара Игоревна, умоляю… Вы где?!
Внутри мгновенно, со щелчком тумблера, отключается «мачеха Тома» и включается «хирург Колодина». Адреналин бьёт в кровь с такой силой, что я забываю и про мокрую блузку, и про сопливые носики.
Двадцать вторая неделя. Савина. Моя сложная, выстраданная пациентка, которую мы собирали по кусочкам.
— Анечка, заткнись и слушай меня, — мой голос падает до ледяного, командного баса. — Врубай инфузию гинипрала, Савину на стол, ноги приподнять. Никого к ней не подпускать. Я буду через пятнадцать минут.
Сбрасываю вызов и резко поднимаюсь. Диван жалобно скрипит.
— Денис, — смотрю на притихшего старшего пацана. — Командование штабом
