толкаю её от себя…
Глава 2
Толкаю дверь своего кабинета, предвкушая пятнадцать минут блаженного одиночества, делаю шаг внутрь и… застываю со скоростью цемента, в который бахнули тройную дозу закрепителя.
Внутри мгновенно закипает чисто профессиональное праведное возмущение.
Мой стерильный и тихий кабинет превратился в филиал детского сада. В моем любимом кожаном кресле сидит пацан лет семи, — хмурый, лохматый и одетый в куртку явно на размер больше.
Он сосредоточенно грызет ноготь и смотрит на меня как на Годзиллу, которая только что вышла из моря разрушать Токио.
Но это, как выясняется через секунду, еще цветочки.
Ягодки — точнее, два увесистых кабачка — обнаруживаются на моей кушетке для осмотра. Там, где обычно лежат одноразовые простыни, сейчас громоздятся две пластиковые детские автолюльки, из которых доносится отчетливое, слаженное и очень ритмичное кряхтение.
Хмурюсь, упираю руки в свои роскошные бедра — а это, на минуточку, сто десять килограммов чистой административной мощи — и оглядываю комнату в поисках виновника этого безобразия.
Картина ясна.
Какая-то дамочка решила, что отделение репродуктологии — это бесплатная игровая комната. Типичная, блин, «яжмать» в естественной среде обитания. Наверняка бросила выводок на кушетке, а сама убежала сдавать анализы или забыла соску в машине.
Ну беспредел же. Безответственность чистой воды.
— Так, молодой человек, — строго говорю я. — А где, собственно, ваша мамочка?
Пацан вздрагивает, перестает грызть ногти и медленно сползает с кресла на пол и тихо, заикаясь, произносит:
— Мама… мама умерла…
Осекаюсь и мысленно даю себе подзатыльник. Краем глаза замечаю, что дверь закрылась не до конца, и в щели отчетливо видны три пары любопытных глаз наших акушерок.
Чего это они? Сплетни в нашей клинике распространяются быстрее, чем ротавирус в детском саду, поэтому внутри начинает зарождаться нехорошее предчувствие. Смутное такое ощущение, что на горизонте моей стабильной жизни замаячили тучи.
— А папа? — уже мягче спрашиваю я.
Пацан подходит ко мне, шурша огромными бахилами, лезет в карман куртки и протягивает мне листок, вырванный из школьной тетради в клетку, а поверх него — потрёпанную, до дыр затертую пластиковую карту «Мир».
— Папа велел отдать вам. Сказал, что теперь вы — наша новая мама. И что вы хорошая.
Растерянно беру листок и холодею. Меня накрывает то самое прекрасное чувство, когда реальность ласково берет тебя за загривок и макает лицом в таз с ледяной водой.
Почерк Олега я узнаю из тысячи — кривой, размашистый, как у курицы с тяжелым сотрясением мозга.
Мой официальный, прости господи, муж.
Человек-катастрофа, который десять лет назад просто сбежал к любовнице, оставив меня разгребать последствия гормональной терапии, и все эти годы благополучно жил в гражданском браке.
У нас руки не дошли даже до того, чтобы штамп о разводе поставить — некогда было, я карьеру строила, а он новое гнездо вил.
И вот, законный супруг напомнил о себе таким экстравагантным образом.
Разворачиваю лист.
«Томка, прости. Полина умерла при родах семь месяцев назад. Меня прижало долгами так, что дышать нечем, квартиру забирают. Я ушёл на контракт, другого выхода заработать просто нет. Если не ты, пацанов заберут в приют, у меня никого не осталось. Это Денис, ему семь, а в люльках Пашка и Сашка. На карте все мои деньги, триста тысяч, пин-код — год, когда я от тебя ушел. Буду переводить всё, что получу со службы. Умоляю, Том, сбереги их».
Перечитываю записку дважды. Потом трижды.
В кабинете повисает такая тишина, что слышно, как один из малышей на кушетке начинает пускать пузыри. Слюни, судя по звуку, текут весьма активно.
Пин-код — год, когда он ушел к другой.
Какой тонкий, блин, психологический ход!
Какая потрясающая мужская наглость, завернутая в обертку из полной безысходности.
Десять лет назад этот гений свалил в туман, потому что я после неудачных попыток ЭКО и гормонального сбоя раздалась до размеров приличного комода и не могла родить. Растворился на десятилетие.
А теперь, когда его неофициальная идеальная жизнь дала течь, снова бежит?
И не просто дезертирует, а опять приносит мне кучу проблем!
Мне хочется орать. Хочется найти Олега прямо сейчас, на каком бы полигоне он ни находился, и лично, собственным весом в центнер с гаком, вколотить его в землю по самые погоны.
— Мама Тома? — тихонько зовет пацан — Денис, кажется... Ну того самого…
Смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах столько первобытного страха, что мой внутренний бронепоезд на секунду притормаживает.
Ситуация — полный аут.
И тут дверь моего кабинета распахивается с таким грохотом, будто её вынесли штурмом.
Сплетницы в коридоре с писком разлетаются в стороны, ведь на пороге стоит Пётр Вадимыч — наш главврач.
Мужчина пятидесяти пяти лет, с внешностью утомленного римского сенатора и хваткой голодного питбуля. В руках у него зажат какой-то бланк.
Он по-доброму подмигивает лохматому Денису, скользит довольным взглядом по автолюлькам, из которых как раз в этот момент раздается первый, пока еще робкий, но многообещающий младенческий писк.
Один малыш проснулся и явно намерен властно потребовать замены подгузника.
— Слышал, здесь твои дети, — веским басом произносит Пётр Вадимыч. На его лице не дрожит ни один мускул. Медицинский цинизм высшей пробы — это когда тебя не удивляет даже появление троих детей в кабинете бездетного репродуктолога. — Вижу, демографическая ситуация в стране налаживается стахановскими темпами. Поздравляю, Тамара Игоревна!
— Пётр Вадимыч, это… это недоразумение, — я наконец обретаю дар речи. — Это муж. Ну, то есть бывший по факту, но законный по паспорту… Он совсем свихнулся! Я сейчас вызову опеку, или полицию, или…
— Какая опека, Тома? — главврач делает шаг вперед, бесцеремонно отбирает у меня из пальцев записку Олега, пробегает по ней глазами и победно усмехается. — Какая полиция? Юридически это твои дети, ну почти. Ты у нас кто? Ты у нас ведущий специалист, гордость клиники и главный трудоголик, который три года не был в отпуске. Ты мне всю статистику по выгоранию портишь, министерство регулярно строчит выговоры, что у меня люди на работе дохнут.
— При чем тут мой отпуск?! — рявкаю я, а тем временем младенческий писк на кушетке перерастает в уверенную сирену первой категории.
К первому малышу подключается второй, и в два голоса они выдают такое сопрано, что у меня начинает вибрировать фонендоскоп в кармане.
— А при том! — Пётр Вадимыч с размаху шлепает на мой стол бланк, и я вижу размашистую подпись синими чернилами. — Вот твой приказ на отпуск. С сегодняшнего дня. Накапливала? Получай. Полтора месяца с учетом всех переработок и вредности.
