нужен не кающимся грешником, а живым биологическим объектом. Так что ты главное — выживи там. Слышишь меня? Выживи и вернись в целости и сохранности, чтобы забрать эту свою группировку обратно под личное командование. А то я к твоей демобилизации расширю жилплощадь и выставлю тебе такой счёт за услуги няни, что ты до конца дней будешь на меня работать.
Олег смотрит на меня — серьёзно, без улыбки, и в его взгляде через тысячи километров проступает такое глубинное, мужское уважение, какого между нами не было даже в самый лучший год нашего брака.
— Я вернусь, Тома, — негромко, но твёрдо говорит он. — Теперь точно вернусь. Спасибо тебе.
На заднем плане у него снова раздаётся глухой стрёкот рации, картинка начинает идти кубиками.
— Всё, связь падает. Береги их, Том. Я люблю вас.
Экран гаснет. «Вызов завершён».
Я выдыхаю, бросаю телефон на ковёр и прислоняюсь спиной к дивану.
Вокруг снова воцаряется мирное, домашнее сопение. Кот Кеша на диване осторожно высвобождает ухо из Пашкиного кулака и перебирается поближе к моему плечу.
Вдруг сзади раздаётся шуршание. Денис, оказывается, уже не спит.
Он тихо сползает с дивана, заспанный, лохматый, в своей неизменной пижаме с динозаврами. Подходит ко мне, садится прямо на ковёр рядышком, поджав колени, и утыкается лбом в моё плечо. Прямо туда, где у меня пять секунд назад сидел кот.
— Ты чего, замкомвзвода? — шёпотом спрашиваю я, осторожно, чтобы не напугать, приобнимая его своей пухлой рукой. — Кошмар приснился?
— Нет, — так же шёпотом отвечает он, и его маленькие пальцы робко цепляются за ткань моего домашнего халата. — Папа ведь вернётся, да? Ты же сказала ему вернуться.
— Если Колода сказала вернуться, у него просто нет других вариантов, пацан, — уверенно хмыкаю я.
— Хорошо, — Денис вздыхает, расслабляясь, и затихает, засыпая прямо у меня под боком. — Спасибо… Тома.
У меня внутри в этот момент что-то испуганно замирает. Не «тётя Тома», не «новая мама», как он лепетал поначалу. Просто — Тома. Как будто я для него теперь кто-то свой. Настоящий.
Своя Колода, которая защитит от любого шторма.
И мне — бабе весом в центнер с гаком, прошедшей огонь, воду и медные трубы городской гинекологии — становится до умопомрачения, до дрожи в коленях страшно.
Страшно, потому что я ловлю себя на мысли: а я ведь к ним привязываюсь.
Если завтра их придётся отдавать… у меня же внутри никакие хирургические швы не удержат то, что сейчас начинает оживать под этим заляпанным кашей халатом.
Глава 8
Слухи в нашей клинике распространяются со скоростью звука, опережая даже внутрибольничную инфекцию и распоряжения Минздрава.
Я всегда это знала.
Но одно дело — знать, а другое — лично стать главным блюдом на этом празднике чужого любопытства.
Я прибегаю в отделение на пару часов — чисто проконтролировать Савину после её краевой отслойки и подписать пачку отчётов для Петра Вадимыча. На моих роскошных ста десяти килограммах веса сегодня красуется новенький халат (прежний, увы, пал смертью храбрых в неравном бою с тыквенным пюре).
Я величественно плыву по коридору, мысленно настраиваясь на тихий, стерильный час в кабинете, как вдруг из ординаторской выплывает ОНА.
Ирина Сергеевна Зубова работает у нас в архиве, обладает зорким глазом стервятника и языком, который перед употреблением явно вымачивают в серной кислоте.
— Надо же, Тамара Игоревна! — Зубова останавливается посреди коридора, картинно прижимая к груди папку с историями болезней. Вокруг нас мгновенно, как по команде, замирают две медсестры и интерн Петров. Все делают вид, что очень увлечены разглядыванием бахил, но локаторы настроены на максимум. — В кулуарах-то шепчутся, а я не верила! Неужели правда? Наша бесплодная Колодина теперь воспитывает детей любовницы своего бывшего? Какая… ирония судьбы! Какое библейское всепрощение!
У меня внутри нехорошо ёкает. Вспышка чистой, неразбавленной ярости — нормальная реакция организма на чужую глупость. Но портить новый халат об архивных стервятников не входит в мои планы.
Останавливаюсь и разворачиваю к Зубовой все свои сто десять килограммов сертифицированной уверенности в себе. Пространство вокруг нас ощутимо сжимается от уважения окружающих и предвкушения эффектного зрелища.
— Ирина Сергеевна, — ласково, как тяжелобольному на обходе, улыбаюсь я. — Во-первых, слово «бесплодная» оставьте для своего дачного участка, будете его вашему крыжовнику говорить. Во-вторых, насчёт «детей любовницы». Мальчики — законные сыновья моего официального, юридически подтверждённого мужа. То есть — мои законные пасынки. Так что моё «всепрощение» подкреплено Семейным кодексом РФ, в отличие от вашего сомнительного присутствия в этом коридоре в рабочее время. И в-третьих: если я ещё раз услышу, как вы обсуждаете мою личную жизнь в «кулуарах», я устрою вам такую ревизию архивных фондов, что вы у меня до пенсии будете пыль с картотек тридцать восьмого года кисточкой смахивать. Вопросы есть?
Зубова поспешно бледнеет, втягивает голову в плечи и, бормоча что-то про срочный вызов к заведующему, трусливо эвакуируется в сторону лифта. Медсестры на посте синхронно выдыхают. Интерн Петров преданно и восторженно смотрит мне в рот.
— Что встали, как фолликулы перед овуляцией? — рявкаю на публику. — Петров, марш в палату к Савиной, мерить ей давление. Если оно будет выше ста двадцати — пойдёшь переписывать историю болезни от руки. Три раза!
Коридор мгновенно пустеет, а я решительно захожу в свой кабинет, закрываю дверь на защёлку и… прислоняюсь спиной к косяку.
Броня-то у меня в сто десять килограммов железная, спору нет, и ядовитые слова Зубовой отлетели как от скалы. Но внутри сейчас вскипает такая буря, что никакие латинские термины не помогают успокоить пульс.
Сплетни — хрен бы с ними.
Проблема в другом.
Зубова права в одном: юридически вся эта ситуация очень шаткая. Мать детей умерла. Отец в учебке за тысячу километров, связь с ним односторонняя и по расписанию.
А я кто?
Официальная жена, которая десять лет не видела супруга и не имеет на руках ни одной официальной бумаги, подтверждающей, что я имею право мыть попы этих малышей в своей раковине.
Если завтра об этой истории пронюхает официальная опека — пацанов у меня отберут за пять минут. Сдадут в распределитель и Дениса, и Пашку, и Сашку…
От одной мысли, что мелкого Сашку, который вчера так метко целился в меня жёлтой струёй, заберут чужие тётки в синих пиджаках, у меня в груди что-то болезненно сжимается.
Нет. Мои малыши. Моё ОПГ.
Я за них уже триста рублей Журабеку на «Оптиме» отдала и фартук от Гуччи угробила, и их теперь никому не отдам.
Решительно шагаю к столу,
