полу лежит рассыпанная смесь, — коробка свалилась со стола! — Денис кормит Пашку, а я выгляжу так, будто только что вышла из рукопашного боя с медведем.
В этот самый момент, когда градус безумия пробивает взлетает до небес, а из полотенца чудесным образом вылетает жёлтая струйка, — Как так-то?! Я же памперс зафиксировала?! — в кармане жужжит телефон.
Экран мигает неизвестным номером.
— Если это Савина с её паникующим мужем, я за себя не ручаюсь, — прошиплю, зло тыкая в экран мокрым пальцем. — Алло!
— Том… Томка, это я, — раздаётся из динамика хриплый, далёкий голос Олега, перекрываемый каким-то гулом и шумом моторов на загородном плане. — Как пацаны? Денис не плачет? Том, умоляю, скажи, что ты их не выгнала!
Глава 4
Отключается…
Что?!
Экран смартфона вибрирует в моей руке, да так неистово, словно сам аппарат пытается депонироваться из этого эпицентра детского апокалипсиса.
Видеозвонок.
Смахиваю зелёную трубку с таким выражением лица, с каким обычно иду на консилиум по поводу запущенного миоматозного узла — то есть сейчас кто-то будет очень громко и очень больно ампутирован.
Без анестезии!
— Ну привет, стратегический гений отечественной космонавтики! — рявкаю в динамик, даже не глядя на видео. — Надеюсь, ты звонишь с Марса. Потому что если ты на Земле, то моя левая пятка весом в сорок килограммов уже вылетает в твоём направлении!
Камера ловит фокус, и я жду увидеть привычного Олега — лощёного, смазливого, с этой его вечной улыбочкой «я напортачил, но ты же меня простишь, Томка».
Но вместо этого с экрана на меня смотрит… нечто.
Какая-то серо-зелёная стена, палаточный брезент, а на его фоне — мужик в камуфляже. Похудевший так, будто его три месяца держали на диете из перловки, приправленной только уставом.
Щёки ввалились, под глазами такие тени, что моя Анечка в операционной приняла бы их за гематомы от прямого удара кирпичом. По лицу — разводы какой-то копоти или грязи.
Олег смотрит на меня через камеру, и его кадык совершает судорожный кульбит.
— Том… — хрипит он. Голос звучит так, будто горло сплошь покрыто наждачкой. — Как они? Господи, Томка, дети живы?
— Нет, блин, я их уже сдала на опыты в НИИ педиатрии! — мой внутренний бронепоезд даже не думает сбавлять обороты. — Олег, ты вообще в своём уме?! Ты соображаешь, что сделал? Подбросить троих детей в гинекологическое отделение бабе, которую ты десять лет назад бросил из-за отсутствия фертильности? Это что, новый вид психологического абьюза? Квест «проверь бывшую на человечность»?
Перевожу камеру на гостиную.
Картинка — чистый триллер!
Мой дизайнерский ковёр усыпан белым тальком, как подмосковный пляж в январе. На диване сидит Денис и, сжавшись в комок, невидяще смотрит на экран.
Рядом с братом спят два малыша — один завёрнут в моё парадное полотенце, у второго памперс надет задом наперёд, но застёгнут намертво скотчем, потому что липучка не выдержала моих хирургических узлов.
Олег смотрит на эту разруху, на спящих близнецов, на лохматого Дениса, и вдруг его лицо просто… плывёт.
Человек-катастрофа, который ушёл от меня к молодой и звонкой, мужчина тридцати девяти лет от роду, одетый в армейскую форму, закрывает лицо ладонью и начинает тихо, со всхлипами, рыдать прямо в экран.
Мажет эту чёртову грязь по скулам, плечи ходят ходуном, а из динамика доносится такое жалобное, бабское шмыганье носом, что у меня на секунду заклинивает в груди.
О, нет… Только не плачущие мужчины!
Это мой самый нелюбимый жанр после индийских мелодрам.
— Так, отставить плач Ярославны! — ледяным тоном командую я и врубаю режим «железобетонная Колодина». Сто десять килограммов административного авторитета плавно перетекают в голос, и я наполняю его властными нотками. — Олег, кончай разводить сырость на государственном имуществе! Возьми себя в руки, ты солдат или где? У меня тут двое грудничков только-только заткнулись, если ты мне их сейчас своим ультразвуком разбудишь — я найду твоего командира и лично попрошу отправить тебя на передовую чистить картошку до конца трибунала!
— Том… я не мог по-другому, — всхлипывает он и вытирает нос рукавом бушлата. — Квартиру… квартиру за долги описали. Коллекторы к подъезду приходили. Полиночка когда… когда умерла, думал, сам сдохну. А тут пацаны. Если бы их в приют забрали… я бы с ума сошёл. Я знал, что ты… что ты не бросишь. Прости меня, Томка. Прости, если сможешь. Я подонок, я знаю!
— Отличный самодиагноз, — отрезаю я и с трудом удерживаю на лице выражение абсолютного медицинского пофигизма. Никакой жалости к предателям. Плавали, знаем. — Степень твоей подлости мы обсудим, когда ты вернёшься. И если останешься вменяемым, после разговора этим похвастаться не сможешь. А сейчас слушай мой рапорт, боец. Дети у меня. Старший укомплектован, накормлен, сидит на диване. Мелкие покакали, отмыты, упакованы в суррогатные подгузники и временно обезврежены смесью. Твоя карта «Мир» у меня. Пин-код я заценила — очень оригинальный способ напомнить о своей измене, прям зачёт!
— Деньги снимай… все снимай, — быстро говорит Олег, преданно заглядывая в камеру. — Там триста тысяч, это подъёмные. Я ещё пришлю, как первая зарплата капнет. Том, Дениска как? Слушается?
Я перевожу взгляд на притихшего пацана.
— Денис, — строго командую я. — Подойди к аппарату, помаши отцу ручкой и доложи, что Колодина тебя ещё не съела, хотя была близка к этому.
Денис несмело подходит и заглядывает в экран.
— Пап… мы нормально, — говорит тихо, едва слышно. — Мама Тома строгая, но добрая, как ты говорил. Она Сашку в раковине мыла, а он струю пустил. Но она не ругалась. Только громко говорила слова.
— Какие слова, сынок? — сквозь слёзы пытается улыбнуться Олег.
— Латинские термины, Олег, исключительно латинские термины анатомического характера! — перехватываю инициативу и возвращаю камеру на своё лицо. — Так, свидание окончено. Мне нужно отмывать гостиную от твоих алиментов, пока они не засохли на паркете. Короче. Дети живы. Я в официальном отпуске — Пётр Вадимыч постарался, чтоб ему икалось. Занимайся там своим делом, крути гайки, стреляй куда надо, но чтоб живой вернулся. Мне твой труп в качестве компенсации за моральный ущерб нафиг не сдался, его в декрет не оформишь.
Олег смотрит на меня из экрана — помятый, грязный, с красными глазами, но в этих глазах вдруг появляется какая-то сумасшедшая, собачья надежда.
— Спасибо, Тома, — шепчет он, и голос у него снова срывается. — Я знал… я знал, что ты человек. Настоящий.
На заднем плане у него кто-то громко кричит: «Колодин, на построение! Кому сказано, телефон сдал!».
— Всё, Том, бегу… — успевает выдохнуть мой законный недомуж.
Экран резко моргает, и картинка сменяется серым
