тети Зои выкупили землю и построили дома. Хорошие, добротные дома, вот только живут в них, я так понимаю бывшие сидельцы, которые решили начать жизнь с нуля.
На автобусной остановке меня встречают два крепких мужика, чьи ладони с тыльной стороны и пальцы покрыты уродливыми татуировками. Рожи — бандитские и будто из камня вытесанные. Влад и Олег рядом с ними не валялись. Но вежливые и очень доброжелательные. Опрятные, пахнут одеколоном, но глаза… Глаза их повидали всякого дерьма в жизни.
— Степан, — представляется один из них. Нос смещен вправо, а над левой бровью на весь лоб шрам. — Как дорога?
Я слабо улыбаюсь. Всю дорогу меня мутила. Кутаюсь в синтепоновую куртку.
— Федор, — глухо отзывается второй и хватает мой чемодан.
— А я Полина, — запоздало говорю я уже в машине.
Машина, кстати, как сказала бы мама, тоже очень бандитская. Черный внедорожник с тонированными стеклами. Не старый пикап, не трактор, не разбитый хэтчбек, а джип. Грязный, конечно, но статусный.
Федор и Степан оглядываются и отвечают:
— Мы знаем.
— Хорошо, — улыбаюсь и хлопаю ресницами.
Зачем я послушала маму? Едем по грунтовой дороге. Машину трясет, лес вдали, голые поля и серое низкое небо навевают тоску. Скоро зима и я ее проведу у черта на куличках.
Итак. Дома — кирпичные, крыши — черепичные, участки — аккуратные и ухоженные. Думаю, что кротов тут точно нет. Машина паркуется у большого дома в конце улицы, а на крыльце стоит пожилая женщина в норковом манто и массивными бриллиантовыми серьгами в ушах. Седые волосы уложены в аккуратную дульку на макушку, губы — красные, на руках поверх тонких перчаток — золотые перстни.
— Чего там стоишь, болезная? — обращается она ко мне, как королева к нищенке, — заходи и перетерем за жизнь.
Через пять минут сижу я в гостиной, стены которой увешаны головами мертвых диких животных. Тут и медведь, и олень, и лось и даже тигр. Откуда тут тигр? Меня мутит. Пальцы дрожат и едва удерживают фарфоровую чашечку с золотой росписью.
— Это от бывшего мужа осталось, — тетя Зоя замечает мой взгляд. — Браконьерил и за тигрушу его на пять лет упекли. Я голову с трудом вернула. Легче было живого тигра завести, но… это же память.
— Бедный котик, — сдавленно отзываюсь и делаю глоток зеленого чая.
Тетя Зоя переводит надменный взгляд на голову тигра и говорит:
— Жалеть надо живых, а не мертвых, — а затем смотрит на меня. — Вот себя пожалей, а мертвого кота. Тебе еще рожать, куколка, а это похуже смерти от выстрела в сердце.
— Очень воодушевляюще, — обреченно попискиваю я.
— Это жизнь, дорогуша, но ты переживай. У нас тут есть отличная повитуха.
Я шмыгаю. Ничего знать не хочу про отличную повитуху, которая, скорее всего, тоже лет десять отсидела за то…
— Мужа зарезала после очередной смены, — спокойно отзывается тетя Зоя, будто прочитала мои мысли. — Милая женщина с добрым сердцем, но мужик у нее, — кривится, — пьяница, дебошир и мудло. Двадцать пять ножевых. Я бы еще пяток добавила. За сломанную челюсть. До сих пор невнятно говорит.
Цыкает и отставляет чашечку на низкий столик:
— Я не всегда понимаю, что она мямлит, но руки у нее золотые.
— Хочу домой, — прижимаю чашку с чаем к груди. — Я зря приехала.
— Тебе здесь не нравится?
Острое желание солгать и польстить, но вряд ли тетя Зоя оценит мое вранье. С ней либо надо быть честной, либо сразу идти выкапывать себе могилу.
— Нет, не нравится, — шепчу я.
— Мертвые головы на стенах пугают? — изгибает тонко выщипанную бровь.
— Вы пугаете.
— Это хорошо и правильно, — тетя Зоя откидывается на спинку софы и поднимает руку.
Федор, стоящий у окна истуканом, спешно подскакивает к ней. Сует в пальцы тонкую сигарету и щелкает зажигалкой у ее лица, когда она делает первую раскуривающую затяжку.
— Будешь хорошей девочкой, — выдыхает клубы дыма и закидывает ногу на ногу, — тогда и не о чем беспокоиться.
— А что конкретно входит в “быть хорошей девочкой”? — в испуге шепчу я.
— Не брать чужого, не соблазнять чужих мужей…
У меня глаза округляются, а тетя Зоя усмехается, окинув меня взглядом:
— Девка ты видная, а если моча в голову ударит… — тетя Зоя вздыхает. — Мужиков пожалей. Их же в сарае будут жены пороть.
— Что? — я никогда прежде так широко глаза не открывала.
— Тебя обратно к мамке, мелкая потаскушка, а мужика по причинному месту десять раз нагайкой.
Федор как-то подозрительно кривится и торопливо отходит к окну, потупив взгляд. Да что же это такое? Опять плети и порка, но уже в сарае? Можно хотя бы в деревне без этого обойтись?
— Мы тут уважаем супружескую верность, — тетя Зоя улыбается. — Мой первый покойный муж гулял, поэтому я не приемлю тут разврат. Хочешь мужика, бери свободного. Есть тут несколько красавцев. Я тебя с ним познакомлю.
— Спасибо, не надо.
— Что, — криво ухмыляется, — сердце твое занято тем, от кого бежала?
Я поджимаю губы. Не стоит врать тете Зое, но и говорить правду, в которой я сама себе не готова признаться, не буду.
— Разбитое сердце лечится другим мужиком и баней, — тетя Зоя смеется. — Поверь мне, я знаю, о чем говорю.
— Зоя Ивановна, — в гостиную вваливается сердитый Степан. — К нам гости.
— С добрыми намерениями или как? — тетя Зоя затягивается и кидает окурок в чашку с чаем.
— Затрудняюсь ответить.
Глава 52. Бурьян и упрямая красавица
Глава 52. Бурьян и упрямая красавица
Тетя Зоя плывет к дверям королевой. Она оглядывается на меня, окидывает оценивающим взором и одобрительно кивает:
— Осанка у тебя хорошая.
— Спасибо, — тихо отвечаю я.
Это лучший комплимент за всю мою короткую жизнь, потому что мне его подарила опасная женщина, которая знает толк, как себя преподнести, чтобы напугать. Конечно, она пугает в первую очередь своим прошлым. Пятнадцать лет дают не за ворованные у соседки розы.
— И голос тихий, но спокойный, — Тетя Зоя щурится. — Нет ничего хуже истеричных баб.
Я так понимаю, что она кого-то в прошлом порешила тихо и спокойно. Без
