сына, ему бы ни за что не вырваться живым. Но ты все-таки добилась своего, пустив в ход зелье и убийц.
– Я этого не делала.
– Чего именно? Не воспользовалась нашей дружбой? Ты ждешь, что я в это поверю?
– Воспользовалась, – честно призналась синьора Пулиссена. – Бастиано, который сперва так пламенно начал борьбу, после гибели сына стал чахнуть и ныть, превратился в жалкую оболочку мужчины. Он вел нас к гибели, а перед последней битвой совсем сдулся. Из-за его действий мы были осуждены, а я… я завидовала твоему положению матери подесты. И делала ради победы все необходимое. Но, – она погрозила пальцем нонне Урсуле, подняв его прямо к лицу бывшей подруги, – когда закончились бои и дом Аквасассо был повержен, я не отдавала приказа убить твоего сына. Я этого не делала.
Нонна Урсула отвела ее палец в сторону.
– Кто же тогда за ним стоит?
Синьора Пулиссена усмехнулась, ее морщинистые губы плотно прижались к деснам.
– Так твой ритуал не выявил этого мясника? – Определенно, эта старуха хоть раз да вызывала духов вместе с нонной Урсулой. А та спокойно ответила:
– Тебе лучше знать.
Синьора Пулиссена откинулась на спинку стула.
– За долгие годы, что миновали с той поры, я ни разу не слышала даже малейшего шепотка с намеком на имя негодяя.
Нонна Урсула не сводила с нее своих белесых, затуманенных глаз.
– Я пришла сюда, чтобы сказать тебе это. Я хочу вернуться домой. Хочу дожить свои последние дни в Вероне. Хочу быть со своими друзьями… которые еще остались. Клянусь всем сердцем, всей душой, клянусь божественным дыханием Господа нашего Иисуса, что никогда не желала смерти твоего сына и не пыталась его убить.
Я посмотрела на Кэла. Меня она убедила, а его? Он кивнул. Ответил на мой вопрос, который даже задавать не пришлось. Нонна Урсула тоже кивнула.
– Даже с учетом постигших тебя потерь, весьма маловероятно, что это твоя работа.
– Особенно с учетом постигших меня потерь. Давай рассуждать практично. Будь Эскал жив, я смиренно молила бы его позволить мне остаться в Вероне, он сыпал бы богохульствами, а потом счел бы меня беззубой и выполнил мою просьбу.
– Теперь ты и вправду беззубая, – ехидно бросила княгиня.
– У меня еще остались острые когти, – огрызнулась в ответ синьора Пулиссена.
В воздухе на миг повисло враждебное молчание.
Потом старые дамы принялись хихикать, и враждебность растаяла, будто снег под весенним дождичком. За едой и вином между ними завязался разговор, вскоре превратившийся в совместные воспоминания. Когда они стали потешаться над тем, как нонна Урсула разделась, завернулась в роскошный халат и распахнула его перед мужем, который в это время беседовал с кардиналом, Кэл громко возвестил, что ему пора к своим людям, и поспешно удалился, зажимая уши.
Я осталась послушать и позабавиться байками двух поживших плутовок, которые убедительно доказывали: старшее поколение Вероны, оказывается, вовсе не такое благопристойное, каким хочет казаться. А когда они вдруг выдохлись, не имея больше сил вести беседу, но и не желая расставаться, я организовала для гостьи постель прямо в спальне нонны Урсулы и дала Старой Марии понять, что на ее попечении теперь обе дамы.
Когда я уходила, обе развалились на подушках, но продолжали разговор. Впрочем, ясно было, что их вот-вот сморит сон.
Томмазо, который ждал за дверью, попытался последовать за мной.
– Оставайся тут на страже, – велела я.
– Госпожа моя, мне это не нравится. Я здесь, чтобы охранять вас.
– Я молодая, сильная и, клянусь, буду начеку.
– Но вы сейчас же отправитесь к князю?
– Я поищу его, – пообещала я. И сдержала обещание, но Кэла в его кабинете не обнаружилось. Пришлось обратиться к лакею, и тот проводил меня в большую комнату, где размещались люди князя. Там оказались все: Марцелл, Олоферн, Дион, Барнадин, Биасио и другие, чьи имена мне пока не запомнились. Кэл сидел с ними, обсуждал схватки с флагеллантами, слушал мнение своих бойцов о тактике боя, хвалил их за отвагу и благодарил за преданность Вероне. Они отвечали ему искренне, но почтительно, и, наблюдая за ними, я поняла кое-что о том, как, вроде бы непринужденно, можно стать настоящим лидером, при этом поддерживая атмосферу воинского братства.
Марцелл поймал мой взгляд и нахмурился. Кое-какие основания у него для этого имелись. Ведь я определенно явилась в неподходящее время, полностью принадлежавшее им, воинам. Пришлось попятиться и исчезнуть, прежде чем меня заметил Кэл.
Я заглянула в большой атриум. Послеполуденное солнце испещрило тенями лимонных деревьев брусчатку и столы, красные лепестки розы-вьюнка падали в фонтан и качались на поверхности воды. Хотя Кэл весьма ценил экзотику, центр его дворца ощущался прямо как дом родной. Есть куда сбега́ть, когда понадобится отдых от обязанностей жены, княгини и матери целой оравы желанных отпрысков Кэла. Мне захотелось тут побродить, но кто знает, что за убийца – будь то человек или растение – притаился за кустами.
И тут я кое-кого увидела. Брат Камилло медленно шел по дорожке, молитвенно сложив руки и повесив голову. Он не знал, что я здесь, и раньше наши встречи ничем мне не грозили. Брат Лоренцо ему доверял. Его присутствие могло послужить мне защитой. Никто не рискнет напасть на меня в присутствии монаха, особенно такого молодого и сильного.
Я рискнула присесть на ближайшую скамью, достаточно близко к комнате, где находился Кэл со своими людьми, чтобы в случае чего набрать полные легкие воздуха и пронзительно заорать. Мне нужны были тишина, запахи плодородной почвы и растений. Другими словами, мне требовалось поразмыслить.
Все эти преступления – против Эскала-старшего, нонны Урсулы и меня – уходили корнями в прошлое. Как и большинство людей, я предполагала, что Аквасассо, устроив восстание и потерпев поражение, отомстили, убив князя, и бежали в Венецию. Но после встречи с госпожой Пулиссеной мое мнение изменилось. Годы изгнания в сыром климате истребили коварство этой морщинистой старухи, и у нее остались лишь железный хребет, трепетное отношение к Вероне и ощущение, что у них с нонной Урсулой родственные души. После короткой перепалки они стали вести себя не как старые враги, а как давние подруги. Синьора Пулиссена с удивлением и жалостью увидела, что у нонны Урсулы беда со зрением и слухом. Нонна Урсула слегка перестаралась, сжимая изуродованную руку синьора Пулиссены, и это вызвало у последней стон боли. Обеим вдовам стало ясно, что былая вражда совсем скоро не будет иметь значения, потому что их поглотит земля.
«Никто не помнит того, что помню я… кроме тебя», – сказала нонна Урсула госпоже Пулиссене.
То, что связывало этих женщин
